Чтение онлайн

За свою жизнь я был свидетелем множества триумфов. Первый, насколько я помню, случился, когда мне было шесть лет, когда двоюродный дед Цезаря, Марий, провёл по улицам пленного нумидийского царя Югурту, прежде чем казнить его. Несколько лет спустя, отразив вторжение германских племён, Марий отпраздновал ещё один триумф. За год до моей встречи с Цицероном я видел, как Сулла-диктатор праздновал победу над понтийским царём Митридатом.

Самому Цицерону Сенат присудил триумф за сомнительное достижение — подавление банды разбойников в год его наместничества в Киликии, но гражданская война отложила это событие, вероятно, навсегда.

Помпей отпраздновал три триумфа за свою карьеру, начиная с двадцати четырёх лет. Последний и самый роскошный из них состоялся около пятнадцати лет назад в ознаменование его завоеваний на Востоке и искоренения пиратства в Средиземноморье. Этот триумф длился два дня, отличаясь беспрецедентной пышностью и щедростью, включая не только процессии, но и огромные публичные пиры, а также раздачу денег гражданам. При этом Помпей удивил всех, пощадив намеченных жертв, доказав, что победоносный римский полководец способен на милосердие.

Но из всех триумфов, которые я видел, празднование, устроенное Цезарем в тот день и в последующие дни, затмило их все.

Когда человек живёт в каком-то месте так долго, как я в Риме, он узнаёт несколько городских секретов. Мне довелось узнать лучшее место для наблюдения за триумфом. В то время как другие опоздавшие проталкивались вперёд, вставали на цыпочки или с завистью смотрели на тех, кто пришёл раньше.

Чтобы найти места среди трибун, я повёл семью к храму Фортуны, построенному Лукуллом. Сбоку от храма, легко поднявшись по ветке оливкового дерева, можно было добраться до углублённой мраморной полки вдоль одной из стен, достаточно глубокой и широкой, чтобы вся моя семья могла сесть, если мы сгрудимся в кучку. Даже такой старый человек, как я, мог без труда подняться, и наградой мне стало удобное место над головами толпы внизу, откуда открывался прекрасный вид на процессию по Священному пути. В своих нарядах мы, должно быть, выглядели как стая воронов, устроившихся на небольшом выступе мраморной глыбы.

Раздался рёв, когда Бетесда уселась рядом со мной. Мы как раз успели увидеть начало парада.

По традиции, шествие начиналось с сенаторов. Обычно их число составляло триста. Гражданская война значительно сократила число сенаторов, но новые назначения Цезаря пополнили их ряды.

Облаченные в тоги с красной каймой, сенаторы струились по Священному пути, словно река белого с алыми крапинками. Для многих новичков это событие стало первым публичным выступлением. Я мог узнать новых сенаторов по тому, как чопорно они приняли стандартную позу политика: одна рука сжимала складки тоги, другая была поднята, чтобы помахать толпе. Среди них, либо уместно, либо иронично, учитывая случай, были несколько галльских вождей, вступивших в союз с Цезарем. Ни один из них не носил длинных волос или гигантских усов; они были так же ухожены, как их римские коллеги. Тем не менее, держась вместе, их было легко узнать по росту. Галлы возвышались над морем белизны.

Цицерон и Брут, обычно выдвигавшиеся вперёд, шли в самом конце колонны. Они шли, склонив головы друг к другу, и разговаривали, словно общество друг друга их больше интересовало, чем происходящее вокруг. Их поведение казалось почти намеренно неуважительным к ситуации. О чём говорили эти двое?

Далее в процессии шли белые быки, которых приносили в жертву на алтаре перед храмом Юпитера на Капитолии, в сопровождении жрецов, которые их забивали, держа в руках церемониальные ножи. У быков были позолоченные рога, яркие повязки из скрученной шерсти на головах и цветочные гирлянды на шеях. За ними шли камилли – специально избранные юноши и девушки, сопровождавшие жрецов, – неся неглубокие чаши для возлияний, в которые они собирали кровь и органы принесённых в жертву быков.

За ними следовали другие члены жречества, облачённые в длинные мантии и плащи. Среди них были хранители Сивиллиных книг, авгуры, ответственные за предсказания, жрецы, посвящённые различным божествам, и жрецы, ведшие календарь и отсчитывавшие священные даты.

Среди этой последней группы я увидел знакомое лицо, седовласого дядюшки

Кальпурния, Гней Кальпурний, которого я мельком видел в саду у её дома. Очевидно, дядя Гней в этот день был в своей стихии – жрец среди жрецов, участвующий в важном событии. Выражение его лица было одновременно торжественным и радостным; у него был тот самодовольный вид, который часто можно увидеть у жрецов: он знал чуть больше обычных людей и, скорее, наслаждался этим высшим знанием. Теперь, когда я осознал, к какому священству он был причастен, мне пришло в голову, что именно дядя Гней, возможно, пробудил в Иерониме интерес к календарю и, возможно, даже помогал ему с астрономическими расчётами – если он действительно соизволил иметь с ним дело. Я сделал мысленную пометку спросить его об этом, если представится возможность.

Затем шла группа трубачей, трубя древний призыв к оружию, словно приближался враждебный враг. И действительно, за трубачами приближался враг – пленные вожди покорённых галлов. Этих пленников было великое множество; галлы были разделены на десятки племён, и Цезарь покорил их всех. Эти некогда гордые воины были одеты в лохмотья. Они ковыляли вперёд, опустив головы, прикованные друг к другу цепями.

Толпа смеялась, издевалась и забрасывала их гнилыми фруктами.

Во главе их шёл Верцингеторикс. Он был таким же, каким я видел его в Туллиане: почти голым и покрытым грязью, но под ярким солнцем его вид казался ещё более ужасающим. Глаза у него были впалыми. Губы сухими и потрескавшимися. Волосы и борода спутались, как птичье гнездо. Ногти на руках были похожи на когти, настолько длинные, что начали загибаться. Его обувь разваливалась на ходу; куски кожи тянулись от лодыжек, и каждый шаг оставлял кровавый след на мостовой.

Растерянный и измученный, он внезапно остановился. Солдат, расхаживавший рядом с пленными, словно пастушья собака, подбежал и ударил его плетью.

Толпа взревела.

«Сопротивляйся, Галл!» — крикнул кто-то.

«Покажи нам, из чего ты сделан!»

«Король галлов? Король трусов!»

Верцингеторикс покачнулся вперёд и чуть не упал. Один из вождей протянул руку, чтобы поддержать его. Солдат ударил его по лицу, отчего тот отшатнулся назад. Зрители закричали, захлопали в ладоши и запрыгали от восторга.

Наказанные заключённые ускорили шаг. Через мгновение они исчезли из виду. Бетесда коснулась моей руки и сочувственно посмотрела на меня. Я понял, что так крепко вцепился в край полки, что костяшки пальцев побелели.

Итак, Верцингеториксу пришёл конец. Для него день закончился там же, где и начался, в Туллиане, где его опустят в яму и задушат. Вскоре после этого и других вождей постигла та же участь.

Не будет никакого спасения в последнюю минуту. Не будет даже финального шоу.

неповиновения, гордости или гнева, лишь покорность и молчание. Он был сломлен до такой степени, что всё ещё мог дышать и ходить. Палачи Цезаря были невероятно искусны в получении от жертвы именно того, чего хотели, и Верцингеторикс не стал исключением.

Затем появились музыканты и труппа жеманных мимов, которые издевались над только что прошедшими вождями. Напряжение, возникшее в толпе при виде врагов, сменилось взрывами хохота. Мим, игравший Верцингеторикса, узнаваемый по нелепо увеличенной версии знаменитого крылатого шлема воина, который почти поглотил его голову,

столкнулись с мимом, изображавшим Цезаря, судя по его сверкающим доспехам и красному плащу. Их шутовской поединок на мечах, сопровождавшийся множеством шутовских трюков, вызвал взрывы смеха у детей и закончился тем, что мим Цезаря, казалось, вонзил свой меч в зад мима Верцингеторикса. Тот сначала издал пронзительный крик, затем склонил голову набок и начал вращать бёдрами, словно наслаждаясь проникновением.

Публике это понравилось.

За ними следовали танцоры, музыканты и хор певцов. Люди хлопали в ладоши и подпевали маршевым песням, которые они выучили у своих бабушек и дедушек. «Вперёд, римские солдаты, за Юпитера сражайтесь! Путь Рима — вперёд, дело Рима — правое…»