Чтение онлайн

Проснулась Шара достаточно поздно. День выдался по-осеннему ясным, и, как следствие, холодным. Яркий солнечный луч нащупал в бескрайних просторах заснеженных болот свернувшуюся калачиком путницу, взбежал по плечам и голове, и, словно бы дразнясь, пощекотал кончик вздернутого носа. Орчиха немедленно чихнула и отбросила капюшон лархана. В первое мгновение яркий свет заставил ее зажмуриться, рука сама потянулась за нарт-харумой, но предосторожность оказалась излишней: удивительные глаза девушки мгновенно приспосабливались к любому освещению. Умываться снегом тоже оказалось приятно: остатки сна сразу же бежали прочь, во всем теле появлялась бодрость. От души набив флягу снегом, как и намеревалась накануне, девушка привесила кожаный сосуд к поясу: несмотря на всю пробудившуюся память, выросшей в Мордоре лучнице с трудом давалась мысль о том, что по эту сторону гор вода — вовсе не драгоценность, а совершенно обычное дело. Сборы много времени не заняли: убрать на место оставшуюся после завтрака половину пайка да заново утянуть разворошенный и помятый за ночь вещмешок — вот и все. Можно было двигаться дальше, но Шара решила напоследок воспользоваться незамерзающей гладью водного оконца — смотреться в зеркало девчонке-стрелку доводилось очень и очень нечасто, а тут — такая возможность! Памятуя о вчерашнем, девушка опасливо заглянула в полынью.

От ночного морока не осталось и следа, теперь болотная вода была непроглядно-черной, а на месте мертвых ликов отражалась лишь бледная остроухая физиономия с раскосыми глазами и маленьким подбородком, к тому же вполне живая. По сторонам физиономию окаймляли черные космы свесившихся наперед волос, снизу — глухой ворот форменной куртки, сверху — полоса нарт-харумы, которая, ко всему прочему не давала волосам лезть в глаза… Нда-а… две пары косиц в знак принадлежности к клану Хуркулхубу и бляха на цепочке — то еще сочетание! Хм… а вот так клыков почти не видно… Шаре подумалось, что с такой осанкой и формой носа она вполне сможет сойти за смуглую и очень некрасивую женщину-сухну. Ну, разумеется, маскарад сработает лишь при условии, что никто не заметит форму ушной раковины и когти на пальцах. Впрочем, когти-то как раз светлые… так что ничего страшного. Теперь, за пределами Страны Восходящего Солнца такая внешность может оказать своей хозяйке неоценимую услугу, поскольку орков здесь ненавидят и боятся, а на заблудившуюся человеческую девицу с заплечной сумой никто не станет обращать внимания. Ну, в самом деле: мало ли в городах и весях Средиземья страшных девок? Однако пора выбираться отсюда, и желательно побыстрее — ночевать в сердце Мертвецких болот еще раз у девушки не было никакого желания, этак никакого оригхаша не напасешься! Она и так узнала здесь все, что могла, теперь время обдумать все это как следует. Шара подхватила вещмешок, забросила за спину колчан с притороченным анхуром и зашагала строго на север.

Думалось в пути и вправду неплохо, поскольку холод под увесистым вещмешком не чувствовался, да и видения не посещали. Шара вообще давно подметила, что самые мудрые выводы рождаются в голове именно на ходу. Тем лучше. Ледяная корка тонко похрустывала под сапогами, вещмешок грел спину, свежесть морозного воздуха покалывала легкие, выгоняя из них остатки вулканической гари. Надо же — за горами даже воздух другой совсем, должно быть, из-за деревьев. Самые густые и обширные леса произрастают на правом берегу Бурзугая, или, Андуина, как называют его здесь, однако и к востоку от Великой реки, за Бурыми равнинами часто встречаются заросли ивняка и можжевельника, дикой малины, и даже небольшие березовые рощицы. Да и Итилиэн, собственно, одна сплошная роща… Так рассуждала лучница, а между тем, стоило пересечь границу Унсухуштана, как голову отпустило странное давящее чувство неведомой и чуждой разуму силы. Это присутствие сопровождало каждого жителя Страны Восходящего Солнца с самых первых дней жизни, оно не было ни болезненным, ни пугающим, но обладало удивительной навязчивостью, как если бы чей-то пытливый, проницательный взор неотступно сверлил затылок. Впервые на эту странность Шара обратила внимание, когда покидала Минас Моргул в составе южной разведгруппы. С чем было связано таинственное явление, Шара не знала, но почему-то все более крепла уверенность в сходстве всевидящего взора с… силой Назгулов, Зрачков Всевидящего Ока. Только намного мощнее.

Харт’ан Гортхар… Гортхар-сама. Привычное с детства звучание Высочайшего имени отца Ночного народа, того, кого за глаза называют просто «Сама» [46] обрело новый смысл. От странного созвучия лучница поежилась, ей никогда прежде не приходило в голову такое прочтение имени главы Унсухуштана. Суровый, но справедливый государь, мудрый покровитель иртха и основатель Страны Восходящего Солнца вдруг обратился в сосредоточие древней пугающей мощи разрушения, перед которой все живое в страхе падает ниц, и даже ужасные мертвые Назгулы — не более чем жалкие и несовершенные подобия, пародия на их великого Хозяина… зрачки недреманных очей, чье могущество не составляет и сотой доли от… Мысль была почти панической, как всякий плод чрезмерных дум, но… отчего же имя народного заступника уже давно произносят шепотом и с оглядкой? Отчего сделались столь туманны предсказания кхургуб у уллаг’ай? И куда же на самом деле девались те несчастные, что своими крамольными речами так или иначе выражали несогласие высшей мудрости, доброты и покровительства? Сразу же вспомнился Рагдуф. Что сталось с ним? Удалось ли ему сберечь на допросах тайну поддельных карт, а если да, то где теперь искать этого простого героя? В сырой подземной темнице? В ядовитых рудниках Музгара, или, быть может, уже на Поляне Предков? Ляжет ли когда-нибудь шарух с его темени в угли родного очага… И что же, наконец, за сила — этот Харт’ан Гортхар? Беззаветный радетель о светлом будущем Ночного народа или мрачный завоеватель, вбивший себе в голову, что весь мир должен принадлежать только ему? Если продолжать двигаться в том же направлении, то становится понятным, отчего он запретил даже само упоминание имени Крылатого. По рассказам все того же Рагдуфа поклоняющиеся Духу Севера допускают кровопролитие лишь на охоте или в целях защиты собственной жизни: с такими убеждениями много не навоюешь, плохие воины. Зачем они только Харт’ану понадобились? И стоило ей лишь помянуть Рагдуфа, как в памяти, совершенно ни к месту, всплыла одна скользкая фразочка из разговора в моргульском карцере… настолько скользкая и противная, что тогда лучница предпочла пропустить ее мимо ушей. «Он бросил вашу армию в битве на Бурых равнинах. Он попросту исчез с поля боя…» — едко просочился в мозгу голос та’ай-хирг-кхана. Пхут-тха… а ведь он знал! Все-то он знал, сын забытого народа… и небо рухнуло на плечи, придавив свинцовой тяжестью. Послышался отчетливый треск: это привычные взгляды и ценности разлетались в мелкую крошку. Отрубленный палец… мертвенное сияние и осыпающийся наземь пустой доспех. Растерянное войско, лишенное своего символа, своего знамени… лишенное надежды и желания побеждать, поскольку мертв Гортхар-сама. Помилуйте, да неужели бессмертное существо способно погибнуть из-за какого-то пальца: такая рана неопасна даже для сухну, стоит ли говорить о телесном воплощении древней силы? Память кого-то из далеких предков подсказывала Шаре, что Ему доводилось получать увечья посерьезнее этого, однако всякий раз он поднимался, вновь и вновь воскресая из пепла, с каждым разом делаясь все сильнее, мудрее и опаснее. Там, в последней битве, против союзных войск Людей и Эльфов, у ночного народа были все шансы на победу: если честно, вообще непонятно, как можно проиграть почти с десятикратным численным преимуществом измотанной армии союзников? Но тут в самый неподходящий момент великий Харт’ан Гортхар бесследно растворился в воздухе и из-за чего? Потому что какой-то несчастный полуживой сухну чудом ухитрился задеть лучшего воина всех времен и народов? Бред… и еще: интересно, почему видение так неожиданно оборвалось в тот самый миг, когда ее предок Элронд Полуэльф приблизился к победителю Черного Властелина — князю людей Исилдуру? Что произошло после? Здесь внезапно пробудившаяся память предков оказывалась бессильна: Шара не могла увидеть, как подбирали раненых и хоронили погибших… как возвращались домой немногочисленные победители… не слышала славословий и баллад в честь героев, повергших во прах древнее Зло. Где сейчас все те, кто уцелел в битве Последнего Союза? С Исилдуром и остальными Смертными все понятно — их уже попросту нет на свете, но Элронд? Что за странная сила отделяет память от крови, не давая увидеть лица сородича точь-в-точь так же, как в случае с Владычицей Золотого Леса… а между тем, это единственные во всем Средиземье ее предки, что смогли бы пролить свет истины на некоторые события тех времен. Странно… очень странно. И чем больше возникало подобных «почему?», тем больше крепла уверенность лучницы в том, что выбор третьего из предложенных дядькой Шагратом вариантов был единственно верным, потому как дался удивительно легко и почти что без колебаний.

Хар-ману Корух в полнолуние чувствовала себя неважно, как, впрочем, и всегда. Свет серебряного диска тревожил ее, мешал уснуть — по каким-то необъяснимым причинам мать рода и спала не как все — ночью. Очень может статься, из-за того, что яркие лучи дневного светила раздражали пожилую женщину еще больше. Проворочавшись без толку четверть часа, хар-ману поняла, что ничего хорошего из этого не выйдет и кликнула двух своих младших дочерей: Удрун и Танух, дабы те помогли ей одеться. Молодые женщины набросили на костлявые плечи матери рода меховую куртку, обули крепкие сухие ноги в мягкие сапожки из расписной оленьей кожи, подали золотое ожерелье. Конечно же, хар-ману Корух была не настолько уж и стара, просто ей льстили почтительные поклоны дочерей. К тому, что при встрече с нею мужчины опускают глаза в землю, глава клана Хуркулхубухар привыкла в незапамятные времена и уже перестала замечать. Все верно, так и должно быть. Вот дочери — это совсем другое дело! Тонкие губы хар-ману даже изогнулись в подобии улыбки. С достоинством встав со своего низкого ложа, она приблизилась к священному очагу и подкинула в огонь кусок пемзы, пропитанной кровью камня. Пунцовые язычки немедля принялись облизывать скудную свою пищу с жадностью голодного звереныша. Помнится, Хуркул-иргит говорил, что духам предков оттого и неспокойно на Поляне, что вместо дров в очагах горит вонючая маслянистая жидкость, оттого и гневаются они на живых, но что поделать, если единственное дерево в доме — это тоненький саженец серебристого тополя в глиняном бочонке с землей! Принесенное ветром семечко почтеннейшая восемь лет назад нашла на пороге, воткнула в жирную черную землю, поливала родниковой водой. Разве можно бросить в огонь такое чудо, распускающее на третий день Сулху-ар-бана клейкие и душистые черные листочки? Да и что проку в тоненьком прутике: огонь сожрет его за удар сердца, так, что духи даже не заметят жертвы и продолжат изводить почтенную хар-ману бессонницей. Ну уж нет! На то, чтобы задабривать высшие силы, есть шаман. Раз уж ты — кхургуб-у-уллаг'ай, так вот и поговори с ними сам, помоги матери рода. С этими мыслями, высказанными вслух недовольным брюзгливым голосом, Корух прошествовала к выходу из пещеры, и, откинув двухслойный меховой полог, вышла на улицу. Оставшись одни, Удрун и Танух переглянулись и тоскливо вздохнули. Для них уже давно не было секретом, кому больше всего достается от дурного настроения хар-ману.

Хуркул-иргит, как и подобает говорящему-с-духами, жил в шатре, что стоял на ровной и совершенно круглой площадке, будто нарочно оставленной среди диких скал. По краю ее опоясывало кольцо больших краснокаменных клыков. Назг. Но Хуркул-иргиту этого показалось недостаточно, и гранитных клыков, составлявших круг, стало девять — н’азг. Двойная защита [47] .

Жилище шамана встретило хар-ману привычным теплом, иссеченные ледяным ветром щеки и кисти рук немедленно покраснели. Черные глаза сощурились от едкого дыма и пыли сушеных трав, в горле запершило от мельчайших частиц ости птичьего пуха. У Хуркул-иргита жили совы. Перья, сброшенные ими во время линьки, шаман никогда не сжигал, подобно прочему мусору, не выбрасывал из шатра вон, а тщательно собирал в мешок. Этот мешок он использовал в качестве изголовья, заменив мягкой рухлядью привычный круглый камень. Самые длинные и красивые перья венчали голову Хуркул-иргита — будучи вплетены в волосы, они полностью скрывали короткую черную шевелюру, спускались на спину и вдоль висков, отчего сам говорящий-с-духами, оправдывая имя [48] , изрядно смахивал на своих питомцев. Вот только глаза у него были не желтые, а черные с искрой, как у всех иртха, да и голову через плечо поворачивать он так и не научился. А вот летать — это сколько угодно! Всякий знает, что кхургуб-у-уллаг’ай, воскурив травы духов, способен становиться легче воздуха, обгонять и замедлять время, странствовать в прошлом и будущем и переноситься на неизмеримо дальние расстояния. Землю же при этом от видит с высоты птичьего полета. Мудрым ночным птицам такое и не мечтается.

Поклонившись шаману, мать рода оставила обувь у входа и, утопая по щиколотку в перьях, прошествовала к очагу. Холод, пробиравший снизу от каменной плиты, не ощущался совершенно, ну еще бы — через такой слой перьев! Не хуже шкуры греет. Слегка потянуло паленым рогом — несмотря на все старания, мелкие чешуйки птичьего убранства все же взвились вверх от движения воздуха и опали в огонь. Хуркул-иргит на то не обратил ни малейшего внимания, как и на визит главы клана — он был занят. Четверть часа назад пернатые бесшумнокрылые подруги славно поохотились, добыв крупного зайца, и сейчас их хозяин подкреплял свои силы, растраченные в запредельных полетах и поединках с враждебными созданиями иных миров. Приготовлением пищи Хуркул-иргит себя не утруждал, в освежевывании тушки также не видел скрытого смысла — ну, скажите, зачем шаману заячья шкурка? — поэтому принесенную совами добычу в пищу употреблял точно так же, как это делали сами пернатые хищницы. То есть всырую и без соли. Хар-ману терпеливо ждала, стараясь смотреть в огонь. Но вот хозяин шатра насытился и, утерев испачканные кровью губы тыльной стороной ладони, обернулся к гостье. Их глаза встретились.

Хуркул-иргит и хар-ману Корух были давние «заклятые друзья». Шаман в клане занимает то же положение, что вождь и мать рода, такое троевластие далеко не всегда бывает мирным и безоблачным. Причем если между вождем и хар-ману разногласия возникают редко, ибо для племени олицетворяют они собой отца и мать, то с кхургуб-у-уллаг’ай, повелевающим потусторонними силами, предводитель воинов, равно как и правительница частенько не могут найти общего языка. Да сплошь и рядом! Но только не в клане Желтой Совы!

Ничто на земле не вечно, несмотря на бессмертие. Гибнут в мелких стычках и крупных междоусобицах простые воины и вожди, им на смену приходят новые, более сильные и удачливые, меняется власть. А шаманы и матери родов остаются прежними, несмотря на все печали. Клан Хуркулхубу тоже успел повидать всякое, несмотря на то, что по общим меркам был еще очень молод — всего-то тысячу двести зим. По сравнению с тем же приснопамятным кланом Красного Волка [49] , чьи воины несколько тысяч лет назад охраняли островную твердыню Гортхара-Изгнанника — сущий младенец. Но хар-ману Корух и Хуркул-иргит пережили вместе и многочисленные соседские набеги, и битву Союза, и даже одну карательную экспедицию йерри. Сколько за все это время сменилось вождей — сейчас и не упомнишь, должно быть, около дюжины… С течением лет эти двое власть предержащих настолько сроднились между собой, что вообразить одного без другой сделалось невозможным. Разумеется, не все было гладко, не обходилось без ссор и мелких обид «на всю жизнь», но для бодрых старичков это естественно. Вот и сейчас они сидели по разные стороны очага и молчали — бывает такое, что все ясно без слов.

— Опять? — тихо спросил Хуркул-иргит. Хар-ману кивнула.

— Злые духи снова похитили мой сон, — сообщила пожилая женщина и коротко вздохнула. — Не мог бы уважаемый Хуркул-иргит изгнать их? Прошлого раза хватило надолго, почти на луну — видимо, ты всерьез показал им свою истинную силу, о совоокий… — льстиво пропела она. — Но теперь они вновь осмелели и принялись терзать мое слабое тело и усталый разум.

И она вздохнула еще раз. Хуркул-иргит одарил долгим взглядом сначала очаг, затем — дымовое отверстие в крыше, потом — два неподвижных пернатых изваяния. Две пары желтых глаз смотрели на хозяина шатра с почти разумным сочувствием. Ничем помочь своему хозяину священные птицы не могли, разве что не мешать. И шаман начал готовиться к привычному обряду изгнания духов. Проводить сложные ритуалы смысла не имеет, но на тот случай, если у матери рода действительно есть серьезные основания для жалоб, можно ограничиться «рунами ветра» — вещь довольно действенная, но силу расходует мало. На свет были извлечены пузатый сосуд голубой глины, которую иртха из-за нечувствительности ко многим цветам, называют санку [50] , и пучок маховых совиных перьев, стянутый в подобие кисти. Шаманы не пользуются отварами целебных трав, грибов и лишайников, поскольку приготовление снадобий — удел женщин. Говорящим-с-духами не пристало опускаться до подобных мелочей, ибо тот, кто властью своей может удержать душу в теле, отогнать призрак убитого врага, вернуть разум, не станет возиться с детской лихорадкой или перевязывать раны неловких охотников. Нельзя сказать, чтобы почтенная Корух была настолько уж безнадежно больна и не могла вернуть себе спокойный сон без посторонней помощи, для этого достаточно выкурить трубочку высушенного на морозном ветру и солнце белого мха му. Но снадобье сие оставляет по себе горечь во рту, жажду и точки перед глазами, так что лечиться у шамана не в пример лучше. Тело вдруг сделается непослушным, свинцовой тяжестью нальются веки, а сознание соскользнет в бездну, теплую и черную, как мех ласковой ручной кошки, но не вниз, а как будто устремится в непроглядную ночь, подхваченное бесшумными мягкими крыльями священной птицы клана…

Из длинной изогнутой трубки, покрытой искусной резьбой, к потолку поползла тонкая струйка сизого дыма с едким, и в то же время сладковатым запахом. Уллаг’ин-ха, трава духов… Только очень удачливый и смелый охотник может разыскать это неприметное растение на залитых солнцем высокогорных лугах, где бродят одни лишь дикие козы, и не свернуть себе при этом шею на узких звериных тропках. Впрочем, тому же охотнику курить этой травы не стоит, ибо вреда она не причиняет лишь шаманам. Любой другой иртха, отведав ее дыма, теряет разум, поэтому зовется она еще пачахкур, «трава — пустой глаз». Рассказывают, что несчастным безумцам начинает казаться, будто за спиной из выросли крылья и со счастливой бессмысленной улыбкой шагают они с утеса в пустоту, отправляясь в свой первый и последний полет. Но для птицеподобного Хуркул-иргита такое действие «пустого глаза» было делом естественным.