Чтение онлайн

Темные жилистые руки двумя крылами взлетели вверх, закружились в воздухе перья, и шаман племени, запрокинув голову к дымовому отверстию над очагом, крикнул в морозное ночное небо:

— Ты слышишь? Нет надо мной твоей власти!!!

— Молчи-и… — неожиданно тоненько взвыла хар-ману, стискивая голову сухими ладонями. — Ты всех… всех погубишь…всех…всех…

— … В соответствии с действующим приказом о тотальной мобилизации мужского населения Унсухуштана, вступившем в силу с девятнадцатого шанбугаза года от основания Унсухуштана пять тысяч девятьсот пятьдесят седьмого… — надрывался невидимый глашатай на площади.

— Тихо!!! — рявкнула Йарвха во всю мощь легких. Вопль удался на славу: шаман от неожиданности захлопнул рот, метавший хулительные словеса и опустил руки, хар-ману Корух перестала хныкать в собственный меховой воротник, и даже ручные совы ощутили непреодолимое желание замереть на своих шестах по стойке «смирно». Если бы начальник Кирит-Унгольской погранзаставы мог сейчас видеть свою легкомысленную старшую сестрицу, то он, пожалуй, прослезился бы от умиления. Разумеется, сразу же после того, как вернулся бы в сознание.

— Ты куда? — окликнула хар-ману, видя, что Йарвха, звеня многочисленными украшениями, с лихорадочной поспешностью натягивает свои стоптанные башмаки.

— Опять эти стервятники за мальчишками явились — бросила она с ненавистью, блестя глазами, — Кровопивцы, мало им все! Раглук, сыночка…

Дальнейшее хар-ману Корух не слышала: Йарвха сорвалась с места точно каленая стрела с тетивы анхура, только косы плеснули в воздухе, да сиротливо хлопнул полог шатра. Корух вздохнула. Нет, не по причине сочувствия: Йарвху она не любила, а уж Раглука не переносила на дух после известной своей возмутительностью истории с первой добычей молодого охотника. Просто вспомнила вдруг, как два круга назад забрали восемнадцать собственных ее сыновей, да двоих — у старшей дочери, да близнецов-тройняшек — у другой дочери, да еще и спутника в придачу. И так осталось на все племя охотников пятнадцать от силы, а скоро и того, видно, не станет, ах-ха…

Харкул-иргит застыл возле очага каменным изваянием. Плечи его ссутулились, длинные жилистые предплечья покоились на коленях. Пернатый головной убор вовсе скрыл опущенное лицо, но шаман не замечал этого. Когтистые пальцы бездумно зачерпывали пух, щедро устилавший каменный пол, теребили, пересыпали пыльное содержимое из горсти в горсть.

— И год пройдет — ни к кому не обращаясь, горько промолвил он, и Корух вздрогнула —… и все закончится там, где когда-то начиналось. Падет с небес черный дождь, потекут реки огнем и кровью, и к целому возвратится часть его, но никогда не воцарится в земле сей вера предков наших, никогда…

Мать рода осторожно коснулась его руки.

— Скажи, Хуркул-сама… Но ведь Харт’ан Мелх-хар не покинет народ свой? Он защитит нас, да?

— Не знаю… — шаман вздохнул и покачал головой, — Не знаю, мать Корух. Мне ведомо лишь то, что Великим Стенам суждено пасть, и что их узник, полагающий себя хозяином, обретет долгожданный покой, вернув себе то, что по праву принадлежит ему… когда-то принадлежало.

— Что же это? — шепотом спросила мать рода. — Амулет какой-нибудь?

— Не знаю, — устало повторил шаман. — Но это не вещь. И еще духи открыли мне, что дочери Йарвхи в том уготована особая роль. Как видишь, Корух, я не всесилен и не всеведущ… я плохой говорящий-с-духами.

Хар-ману покачала головой. Многие века эта суровая женщина чтила власть и закон. Она покорно молчала, когда государевы посланцы в сопровождении вооруженной до зубов охраны отлавливали инакомыслящих — тех, кто, несмотря на запрет, продолжал чтить Мелх-хара. Молчала, когда забрали сыновей… Молчала, когда в черном, страшном две тысячи девятьсот сороковом четыре ночи подряд горели в священном очаге рода шарух тех, кто навсегда остался лежать по ту сторону Черных Врат. И тогда, совсем недавно, каких-то жалких полвека назад, когда в стойбище начали возвращаться из Харада безногие и безрукие калеки, бывшие некогда прекрасными охотниками… тогда хар-ману тоже хранила молчание. Как и подобает правительнице клана, она стойко сносила сыплющиеся один за другим удары судьбы, потому что знала: пока мать рода поддерживает установленные порядки, никто не тронет ни ее, ни ее клан. И лишь сейчас она поняла, что за жизнь одного-единственного существа она, не задумываясь, пожертвует собственной, если так будет нужно. Никогда хар-ману Корух никому не отдаст вот этого странного полоумного мудреца в нелепом наряде из птичьих перьев, собирателя совьей премудрости. Нет, она не станет использовать свою власть и поднимать на защиту говорящего-с-духами воинов клана: их и так с горстью кукиш, да и не касается клана личное дело хар-ману… Пусть женщине и нельзя брать в руки оружие — она зубами и когтями вцепится в лицо первому из прихвостней Гортхара, что явится за шаманом, пусть даже это будет кто-то из Девятки. Потому что иначе на хрен все это бессмертие. Потому что так надо…

Корух, точно в детстве, свернулась калачиком, положив тронутую сединой голову на колени говорящего-с-духами.

— Скажи, Хуркул-сама. А может ли Мелх-хар избавить меня от бессонницы?

И, запрокинув лицо, увидела, что тот растерянно улыбнулся одними уголками губ, отчего рисунок ритуальной татуировки на пергаменте лица пришел в движение.

— Может быть, мать Корух. Может быть… спи.

Йарвха бежала, не разбирая перед собой дороги: камни — не камни, скальные площадки, ямы и замерзшие кустики жухлой травы. Излишний вес здорово мешал молодой женщине, ноги ее, привыкшие к чинной поступи, постоянно спотыкались о какие-то неровности, проваливались в трещины меж камней. Сердце, кажется, всерьез собиралось выпрыгнуть наружу через раскрытый от недостатка воздуха рот вместе с облачками пара. Издалека она видела собравшийся на площади народ и наособицу — двоих глашатаев в багряных плащах. Один из них сжимал древко черного знамени с Кургузом, в руках у второго желтел свиток. Под знаменем уже стояли семеро мужчин клана, их фигуры отчетливо выделялись на снежном фоне. Пока все, кого удалось собрать… В глинобитном загоне блеяли овцы, где-то тихонько плакал ребенок… это, наверное, соседки Халгун. Но Йарвха Злая Трава не смотрела в ту сторону — она торопилась домой, вот-вот Раглук с охоты вернется… или уже вернулся, пока она была у шамана. Только бы пронесло беду мимо, как в тот раз. Наплевать на все законы, выйти за пределы стойбища и на тропе подстеречь? А вдруг уже дома? Ах-ха… в глазах темно… уже близко… близко.

При виде отдернутого до стены входного полога, Йарвха уже почуяла неладное. Холодище, нирбугаз на воле, не сай [52] . К чему бы такая щедрость — улицу топить, таингура, что ли девать некуда? Забыв про усталость, молодая женщина влетела в пещеру и…

Возде очага на шкуре сидела мать Тхаурх и бездумно теребила в руках вытащенный из котла черпак. Котелок по-прежнему висел над огнем, только вся вода из него выкипела и по дому, несмотря на распахнутую ветрам дверь полз удушливо-сладковатый чад пригоревшего мяса. Чуть поодаль, в тени, сидел нынешний спутник матери семейства — тоже немолодой уже одноглазый кузнец Сулхур. Прямо у входа, в шаге от ног Йарвхи на земляном полу валялась до боли знакомая охотничья сумка с торчащей из нее заячьей головой, а рядом — толстое зверовое копье. Не успела…

— Раглук? — тяжело дыша, выпалила она.

Мать Тхаурх подняла лицо от несчастной поварешки, чья ручка была перекручена в двух местах.

— Нету… — с бесцветной тоской сообщила она. — Эти заходили… И мальчишку, и Маухура твоего… обоих. Уллах-тагор’ин-глор, младший вовремя из дому убег.

— А… — беспомощно, по-мышиному, пискнула Йарвха.

— Сами ушли, — подал голос молчавший доселе кузнец, — Ни слова ни говоря собрались и ушли. Настоящие мужики, вот это я понимаю! Гордись, шани [53] !

Тхаурх закатила глаза к потолку, шепнув что-то вроде «Глаза бы не глядели…», и неизвестно — кого именно она имеет в виду. Йарвха потрясенно молчала. Вот и Маухур еще…

— Да что они! — не унимался Сулхур. — Я б тоже с ними пошел, да вот один этот, в красном плаще, мне сказал, что не гожусь. «Глаз», говорит, «у тебя несимметричное количество»! — тут он хохотнул, — А так я б еще всем молодым…

— Сиди уж, ящерица безмозглая! — взвизгнула Тхаурх, но не злобно, а испуганно. — И так скоро сами на охоту ходить начнем — малолетки да калеки одни остались! Это я не про тебя…

Упоминание об охоте вернуло Йарвху к действительности, вырвав из дежурного потока сварливых речей домочадцев. Нет, это ошибка. Все неправильно. Закон законом, и война — войной, но ведь в самом деле, нельзя же забирать всех подчистую! Где там эти государевы посланцы? Она… она пойдет к ним. Она скажет: «У меня никого больше нет, оставьте хотя бы сына. Вы уже забрали у меня брата, спутника, даже дочку забрали». Они поймут. Разве такое можно не понять? Вот прямо сейчас надо пойти и сказать, пока не ушли и не увели с собой свежую партию будущих защитников… Быстрее.