Чтение онлайн

– Кого же еще баловать, - ответил я, - не тебя же, толстяка жадного?

И сам удивился собственной резкости. Шофер то тут при чем? Ах, если бы все не умели врать? Даже в мыслях.

То есть, даже подсознательно не могли бы задумать или предположить любой обман, любую фальшь, любое расхождение между словом и делом.

Как фантастически изменилось бы общество!

Исчезают бумажные отношения. Нет смысла в дотошных договорах, банковских обязательствах, расписках и контрактах. Они, естественно, остаются, но их обьем уменьшается предельно. Так, записки для памяти. "Я, Иванов В.В. взял в банке в долг сто тысяч. Должен отдать через месяц." И никаких проблем. Может, небольшая дописка о том, что, если не удастся отдать вовремя, буду отдавать с процентами.

И никому ничего не надо доказывать. Один сказал, что Иванов должен столько-то, но, примите мои соболезнования, заболел, умер. И нет вопросов, нет бумаг. Раз один сказал, значит так оно и есть. Слово "врать" отсутствует, оно ничего не обозначает, нет таких понятий в культурном наследии этого общества, нет таких символов в сознании его членов.

И даже если рассказать им про общество врунов, они не поймут."Как это, - спросят они,- как это можно сказать одно, а сделать другое?!" Для них это абсурдно. Мы можем представить себе общество, где все ходят задом наперед. Или летают. Но представляем мы таких людей с трудом, это представление в области абстракций. Так же и вруны для наших гипотетических правдолюбцев.

И изменения в таком обществе просматриваются гораздо более глубокие, чем отсутствие волокитных бумаг, бюрократии. Кстати, бюрократии не только бумажной, но и любой иной. Не может же человек правды говорить, что он занят, если он свободен. Он вынужден открыто сказать, что он не занят, но не хочет заниматься моими делами. А сказать такое - вылететь с работы.

Исчезают любовные интрижки с обманом одного из партнеров. Интрижки остаются, но по обоюдному согласию и доверию. И тогда это уже не интрижки, а нормальные любовные отношения.

Нет многих игр, основанных на двухсмысленности, утаивании чего-либо. Например, не будут играть в разведчиков, сыщиков. Да и профессий таких больше не будет.

Скорей всего такое общество будет единым государством, так как границы между разными этническими группами, наделенными даром правды, могут быть только символическими.

Будут драки, но не будет ударов из-за угла. Будут убийства, но не будет убийств из подворотни. Будут несчастные случаи, но не будет инцинированных несчастных случаев.

Такое общество станет менее эмоциональным?-спросите вы.

Конечно же нет. Те эмоции, которые мы бесполезно, в ущерб здоровью тратим на ложь и защиту от лжи, обретут новое звучание в нормальных человеческих проявлениях зла и добра. Только без лжи...

От этих гениальных размышлений об мире без вранья меня отвлек шофер, который после моей грубости замолк до самой Ялты, но обиду выместил на акселераторе - мы домчались за 35 минут, рекорд скорости. Я рассчитался и извинился в обычной полушутливой манере.

– Не обижайся, - сказал я, - я тебя действительно балую баксами. Кто еще так щедро с тобой расплачивается? И притом - регулярно.

Бульба в долгу не остался:

– Личному шоферу и положено платить по высшей ставке. И притом, кто еще вас за 35 минут довезет из Симферополя?

– Один - один, - улыбнулся я, - давай, счастливо. Маша, не отставай. Джина там, наверное, с ума сходит от тоски.

Джина действительно почуяла наше возвращение и отчаянно скулила за дощатой дверью. Но я забыл о собачке, потому что за летним столиком на лавочке под грушей сидел человек, которого я меньше всего хотел когда-либо увидеть, - подручный Пахана по кличке Филин, мясник без совести и жалости.

– Иди, выгуляй Джинку, - сказал я безжизненно, - тут ко мне товарищ пришел, надо мне с ним поговорить.

Маша всегда тонко чувствовала интонации. Она взглянула на меня встревожено, и я колоссальным волевым усилием выдавил безмятежную улыбку:

– Иди, Маша, все в порядке. Зуб опять заболел.

Маша с собачкой ушли в парк, я подсел на лавочку, достал сигареты:

– Здорово, Филин.

– Здорово, Зверь. Выпить есть?

– Сейчас организую.

Я достал из холодильника армянский коньяк, какую-то закуску, вынес во двор.

– Водку не имею, но коньяк ничего, хороший.

– Ты же знаешь, что я коньяк не люблю?

– А я тебе не шестерка, за водкой бегать. Пахан тут?

– Какое твое дело? Тут. Тебя хочет видеть.

– Прямо сейчас?

– Нет, завтра в обед. Гостиница "Жемчужина Крыма".

– Приду.

– Ну ладно, наливай свою гадость. Что ты капаешь, лей полный стакан, антиллегент хуев.

– Придержи язык, Филин. Меня не колышет, что ты мясник и у Пахана в доверии. Я сам по себе, а вы сами по себе. Но никаких наездов я тебе не прощу, ты - это еще не сам Пахан. А на любого мясника всегда другой мясник найдется, покруче.

– Дерзкий ты, Зверь, пацан. Только я опустить тебя из без папашиного благословения могу.

– Один опускал... Помнишь, на пересылке в Абакане?

Эту историю воры знали, хотя времени прошло с тех пор достаточно. Я шел по уже по третьей ходке и на абаканской пересыльной тюрьме попал в камеру с первоходочниками. Что-то там с документами тюремные халдеи напутали. Имя у меня в зоне уже было, с Адвокатом предпочитали не связываться, но в этой хате я озорства ради не стал светить масть, а прикинулся простым мужиком. И какой-то беспредельщик ночью нырнул ко мне под одеяло.

Парень я был молодой, на рожу - не урод, вот он и пристроился, обещая мне в зоне золотые горы и думая про себя, что если опетушит меня, то сможет этим потом среди воров хвастаться. Того он не знал, что беспредел ворами никогда не поощрялся, да и к мужикам у воров отношение ровное и, где-то, даже, уважительное. Особенно, если мужик крепкий и честный. Но пацан всего этого не знал, легенды о воровских правилах и законах дошли до него явно в искаженном виде.

Я всегда был шкодником, а в молодости особенно. Поэтому я сделал вид, что склоняюсь на уговоры этого баклана, только спросил - не будет ли мне больно? Я знал, что камера не спит, прислушивается. На общаке почему-то считается доблестью унизить человека и за его счет возвыситься. Шпаненок аж слюни пустил от восторга, заверяя меня, что он припас масла с дачки (передачи) и смажет так, что я ничего и не почувствую. "А ты никому не расскажешь?" - продолжал упрямиться я. "Никому, вот те крест!" "Ну, ладно, давай...".