Чтение онлайн

Шафиров слегка наклонил голову и осторожно поинтересовался, не является ли очаровательная собеседница поклонницей мистера Брета Истона Эллиса? [90]

Собеседница не очень уверенно кивнула.

И, судя по названию, – кивнул, в свою очередь Шафиров, – судя по названию медиа-холдинга, без обиняков слизанного с новомодного романа знаменитого бисексуала, редакционный коллектив прекрасно ориентируется в творчестве самого язвительного из моралистов сегодняшней Америки?

Собеседница уже не успела кивнуть: ее ротик сам собой приоткрылся, отчего обнажились и замерцали зубки – «словно стадо овец белоснежных, – чуть было не сказал Шафиров, – выходящих из купальни…» [91] .

Но вслух произнес иное: если двигаться в русле, проложенном романами упомянутого автора [92] , легко предположить, что его прелестная визави знакома и с правилами привлекательности, и, наверное, разделяет идею строительства Луна-парка в Вольгинске, но при этом – кто бы ни были ее информаторы – невозможно вообразить, чтобы, приходя сюда, она представляла себе будущих своих героев кем-то вроде американских психопатов, чей интеллект не поднимается выше нуля…

Гостья нахмурилась, как бы уловив знакомую мелодию, но еще не опознавая.

Всё можно понять, вздохнул Шафиров [93] , не давая ей опомниться: и костры амбиций, и скромное обаяние буржуазии, и болезнь столичности, которая – увы – уже просочилась и в дома Вольгинска, но неужели и в самом деле невдомек «поколению Пи», что было до них «поколение дворников и сторожей», а до того «Поколение Икс», а еще раньше – «потерянное поколение», и что род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки, и не может человек пересказать всего, и глаза не насытятся зрением?

Гостья передернула плечиками, а Шафиров покачал головой и примирительно поднял руку.

И, вздохнув еще раз, назвал предложение собеседницы лестным, но, к сожалению, невыполнимым и даже опасным. И если бы его милейшая гостья, принадлежа к числу лучших журналистов города, до конца представляла себе все последствия публикации, – она, разумеется, отказалась бы от своего замысла без малейших обид. Ведь Вольгинск – это Вольгинск. Подумала ли она о людях, лица которых ей захотелось упаковать в глянец? О том, что станется с их детьми в школах, каково будет внукам в детсадах, как поведут себя друзья и коллеги? Кто тогда убережет дом от соглядатаев, добрых соседей по Завражной, квартирных воров? Вольгинск есть Вольгинск. И уж если горожане куда более весомые сторонятся фотовспышек – что делать простым жителям спального района с Ветловых Гор, когда нет у них ни службы безопасности, ни счетов в иностранных банках, ни адвокатов? А поскольку всем хорошо известно, как взрываются здания в наших городах и пропадают люди – так и живет девятый дом в страхе, не оказался бы, говоря словами поэта, этот дар случайный даром напрасным…

«Но ведь это же чудо что за сюжет, – дрогнули губы гостьи. – И ведь не то важно, откуда свалилось богатство, а то, как сумели им распорядиться. Ведь это же сказка, о которой мечтали бы тысячи жителей Вольгинска: стерильный подъезд, вежливые дворники, домработницы в интеллигентных семьях…И эти таинственные часы, с которых начался отсчет нового времени…И заголовок придуман – «Герой и время на Завражной»… А некоторые уже согласились на время стать героями интервью… Почему же не показать, что и на Ветловых Горах возможен достаток, покой, жизнь человеческая? Зачем лишать желающих пятнадцати минут славы? [94] И почему не дать надежду другим?»

Потому, отвечал Шафиров, что не зря сказано «надежда умирает последней» – ведь до этого она убивает всех остальных. А что касается прельстившихся – нужно пожалеть неискушенных, ибо не ведают, что творят; да и кто приведет человека посмотреть на то, что будет после него [95] , и кто ответит потом, лгала ли сказка, или смутила быль?

И, потирая лоб, спросил Шафиров: неужели, например, его восхитительная визави поверила бы, если б сказали ей, что никаких чудесных часов в доме нет, и, возможно, никогда не было?

И, помолчав, добавил, что больше, чем он, ей никто не расскажет: сказок наплетут и правду сокроют, а велено будет – совсем замолчат.

И, наклонившись к собеседнице, задал совсем уже странный вопрос: какой гонорар, сверх обычной зарплаты, она рассчитывала получить за материал?

И спустя еще полминуты, после нелегкого, но уважительного молчания, выслушав ответ, совоголовый Шафиров кивнул и предложил гостье сделку: ей немедленно будет выплачен названный гонорар, а к нему – годовой доход – с тем, чтобы она навсегда забыла о доме номер девять по улице Завражной, а еще лучше – покинула бы Вольгинск и отправилась куда-нибудь в Самару или Нижний Новгород, где талантам ее, вне всяких сомнений, нашлось бы более достойное применение. А пожелай она остаться для продолжения карьеры в родном городе – обещал Шафиров свести её с выдающимися членами самых авторитетных клубов, собраний и диаспор, дабы ни она, ни «Гламурама» впредь не испытывали недостатка в героях своего времени.

И гостья не успела заметить и никогда не вспомнила бы, откуда в ее руке возник теплый мерцающий бокал с каким-то головокружительным коньяком.

Знаменитый коньяк пили недели через две, под вечер, по случаю очередного скачка нефтяных цен на мировых биржах. Как всегда, чужеземный напиток больше дал, чем взял, и накрыло выпивавших теплой волной душевного разговора.

Поднимали тосты за поток в трубе (да не иссякнет сила его!), за благоприятное стечение обстоятельств, за тех, кому довелось с умом и талантом родиться в России.

Приняли предложение Марии Застраховой: решили нанять служебный автобус для жителей дома, выезжающих на службу в город; утвердили утренний и вечерний графики, определили маршруты.

Недолго спорили, поднимать ли уже со следующего месяца арендную плату узла, и – соответственно – повышать ли зарплаты всем, кроме немощных и детей, – и договорились о прибавке.

Обсуждали благоустройство двора и близлежащих территорий: не стоит ли, по теплу, высадить новые деревья вдоль оврага, разметить велосипедные дорожки, обновить урны и лавочки, оборудовать, наконец, приличную парковку неподалеку – ведь многие в доме номер девять на Завражной восстановили, отлюксовали, а некоторые и сменили машины?

Муса был деловит, напорист, то и дело хватался за калькулятор. Застрахов, выпивший пива с коллегами еще днем, по первому солнышку, много шутил и хохотал громче обычного. Шафиров казался погружен в глубокую задумчивость: кивал, соглашаясь с соседями, и, вопреки привычке, не развлекал их разговорами об именитом коньячном доме, к которому принадлежал сам Франсуа Рабле.

А потом отставил недопитый бокал и признался, глядя в окно, что опять помутилось сердце его, словно тенью. И вроде бы дом богатеет, и люди при деле, а груз за плечами как будто не убавляется. И почему-то не тревожит уже ни явление Хозяина, ни соглядатаи, ни те, кто приходит от обхода земли, – но что-то другое. И, кажется, деньги отданы в рост, и жизнь вошла в ровное русло, и рынок устоялся, а не отпускают по ночам сновидения, как бывает при множестве забот… [96]

«Дело понятное, весеннее, – сказал Муса, помолчав. – Сладок, говорят, лишь сон трудящегося, мало ли, много ли он съест, а пресыщение не дает уснуть богатому [97] . Да только у нас забот хватает, и грех нам предаваться унынию, а правильней будет заполнить дни трудами, и рассеется печаль, как туча весной».

Застрахов разлил всем еще понемногу.

«Странные люди, – усмехнулся он. – Те, кому выпало с умом и талантом родиться в России. Не умеют радоваться. И в светлые дни привыкли ждать беды. А чего её ждать, чего бояться? Сама найдет, когда надо, и сама догонит.