Труба и другие лабиринты
Шрифт:
И хохотали, изумляясь, Муса и Шафиров, и хлопали в ладоши, и поднимали бокалы.
Муса говорил: верно – чем хуже Вольгинск, если уж в Казани огораживали, точно плывун, собственноручно сооруженное тысячелетие, а когда докопались и раструбили по всему миру – взяли и в дни юбилея закрыли иногородним въезд в город, и даже Венера Мукадясовна, родственница, не захотела прислать приглашение или хотя бы выслать пропуск на машину? Чем хуже жители Вольгинска, и разве не найдется у них места и времени для собственного праздника?
И Шафиров говорил: верно – ловко скроено и складно сказано. Не зря голова соседа – чистое золото. И пусть не найдется в Вольгинске и трех человек, слыхавших о «Книге хазар» и, тем более, об авторе её, знаменитом еврейском поэте и враче [155] , который жил в Испании, о хазарах писал на арабском, а погиб по дороге в Иерусалим, – быть празднику неподражаемым. Ибо в таком празднике взвешено будет тёмное и внятное, видимое и сокрытое, далекое и близкое. И встретятся в Вольгинске не только сквозящий Север и томительный Юг, но всякий званый, встречая праздник, невольно промолвит про себя – словно бы вспомнит – слова сладострастного испанского еврея: «сердце мое на Востоке, а тело приковано к крайнему Западу» [156] . А восхитительной собеседнице, союзнице, соратнице по заговору останется лишь сделать так [157] , чтобы просочилось сказанное и ушло самотеком по надежным руслам, и упаковать потом переданное в глянец – но без суеты, ведь подлинное тщеславие меланхолично…
155
…слыхавших о «Книге хазар» и, тем более, об авторе её, знаменитом еврейском поэте и враче…
Очевидно, Шафиров имеет в виду легендарного Иегуду Галеви, автора знаменитой «Книги Хазар», которую иногда метафорически называют «хазарским словарем», символически излагающим обстоятельства «хазарской полемики».
Иегуда Галеви (полное имя: рабби Иехуда бен Шемуэль Абу-ль-Хасан Галеви, около 1075, Толедо, – 1141, Египет), еврейский поэт и философ. С 1109 жил в Кордове.
Был придворным врачом тогдашнего короля. Стихи писал на иврите и арабском, причем привнес в ивритскую поэзию принципы арабского стихосложения. Его главный философский труд «Книга доказательства и довода в охранение униженной веры» написан на арабском языке, но более известен в переводе на иврит под названием «Сефер Кузари» («Книга Хазар»). Книга представляет собой философско-религиозный диспут между представителями четырех школ: иудейской, христианской, мусульманской и Аристотелевой.
Идеи Галеви серьезно влияли на средневековую философию и теологию. Его книга была переведена на латинский язык (1660), испанский (1663), а впоследствии и на немецкий.
Поэтическое наследие Галеви собрано в «Диван», куда входят и светские, и религиозные стихи, переводившиеся почти на все европейские языки.
На протяжении всей жизни Галеви мечтал «взойти» в Иерусалим. В 1140 году, на вершине славы и успеха, не послушав друзей и близких, уехал из Испании.
Умер на пути в Палестину (возможно, в Египте) при сомнительных обстоятельствах: то ли под копытами арабского скакуна, то ли от ножа бродячего грабителя.
156
«сердце мое на Востоке, а тело приковано к крайнему Западу»
Шафиров перефразирует начальную строку одного из самых знаменитых стихотворений Галеви, многократно переводившегося на десятки европейских языков.
В переводе А. Воловика:
Я на Западе крайнем живу, – а сердце мое на Востоке.Тут мне лучшие яства горьки – там святой моей веры истоки.157
А восхитительной собеседнице, союзнице, соратнице по заговору останется лишь сделать так…
История взаимоотношений Шафирова и «юной журналистки с именем» постоянно сопровождается явными и завуалированными цитатами из любовно-эротической Ветхозаветной книги Песни Песней (Шир Хаширим). См. комментарий № 73 к главе 9, части II.
Похоже, что вся история (в том виде, как она передана рассказчиком) восходит к древнему сюжету о визите «красавицы» царицы Савской к «мудрейшему из правителей», царю Соломону.
Этот сюжет изложен в Ветхозаветной 3-й Книге Царств (в еврейской Библии – «Первая книга царей», Млахим), глава 10:1-13. Царица Савская (владычица земли Шеба), прослышав о величии, богатстве и мудрости Соломона (Шломо Мелех), отправляется к нему, чтобы «испытать его загадками». А, погостив у него какое-то время, «… не могла она более удержаться и сказала царю: верно то, что я слышала в земле своей о делах твоих и о мудрости твоей; но я не верила словам, доколе не пришла, и не увидели глаза мои: и вот, мне и в половину не сказано; мудрости и богатства у тебя больше, нежели как я слышала» (3-я Царств, 10: 5–7).
Одна из книг Талмуда – «Мидраш» сообщает некоторые пикантные подробности этой встречи, опущенные в Писании. Соломон якобы опасался, что под обличьем прекрасной женщины в его гостье скрывается дьявол. Чтобы проверить это, он построил павильон со стеклянным полом, запустил туда рыбок и предложил ей пройти через этот зал. Иллюзия настоящего бассейна была столь сильна, что царица Савская, переступая порог зала, сделала то, что инстинктивно делает любая женщина, входя в воду, – приподняла платье. Соломон успел увидеть тщательно скрываемое: ноги царицы были человеческими, но весьма не привлекательными – они были покрыты густыми волосами. Соломон как будто бы даже вскрикнул от изумления.
И все же, согласно преданию, Соломон не смог устоять перед красотой и величием царицы, когда она впервые появилась перед ним в сопровождении всей своей свиты, десятков полуобнаженных девушек в подарок царю и двух охранявших ее пантер.
В фольклоре Аравийского полуострова и легендах агады Сабейское царство (земля Шебы) описывается как волшебная страна, где песок дороже золота, растут деревья из Эдемского сада, а люди не знают войны. Современными историками Сабейское царство локализуется приблизительно на территориях современного Омана и Йемена.
В мусульманских легендах имя царицы Савской – Билкис. Известно, что ее отец служил визирем при дворе в загадочном царстве Офир. Скорее всего, Билкис получила полномочия царицы только на время своего путешествия в землю Израиля.
Согласно эфиопским преданиям, короткий роман Соломона и царицы Савской продолжался полгода. Все это время Соломон не расставался с ней и непрестанно дарил дорогие подарки. Когда же выяснилось, что Билкис беременна, она покинула царя и вернулась в Сабейское царство, где и родила мальчика. Соломон и царица Савская, таким образом, считаются родоначальниками трехтысячелетней династии императоров Абиссинии.
О встрече двух прославленных правителей сообщает также Коран (Сура 27, «Муравьи», айаты 22–44), версия которого значительно отличается от Ветхозаветной, зато включает «эпизод с бассейном».
«Архетипический» сюжет о «втрече-дуэли» «красавицы и мудреца» был чрезвычайно популярен в странах Ближнего Востока.
Однако установить подлинность этих событий, их, так сказать, «историю с географией» практически невозможно. Не ясен также и характер реальных взаимоотношений царицы Савской и царя Соломона: государственный визит с торгово-дипломатической миссией? Длительное любовное свидание? Теологический диалог? И то, и другое, и третье?
Не исключено, однако, что именно в этом «виртуальном сюжете», смутно проступающем сквозь историю Шафирова и журналистки наподобие палимпсеста, рассказчик разбросал множество «ключей» ко всему повествованию в целом.
Один из этих ключей – построение и название упомянутой Суры 27 – «Муравьи». В ней рассказу о визите царицы Савской предшествуют две коротких вставных новеллы об удивительном даре царя Соломона.
Согласно коранической версии, Соломон (Сулайман) наделен способностью понимать язык птиц, зверей и насекомых (27:16–17). О своем даре он узнает, случайно «услышав» голос муравьихи: «О, муравьи! Спрячьтесь в ваших муравейниках, чтобы Сулайман и его воины не растоптали вас ненароком» (27:18). Сулайман улыбается, благодарит Всевышнего за дар и говорит далее: «Что со мной? Почему я не вижу удода? Может быть, его нет?» (27:20). Прилетает удод со словами «Я узнал о том, чего ты не ведаешь. Я прибыл к тебе из Сабы с достоверными сведениями», после чего рассказывает Сулайману о царице Савской.
«Муравьиная кислинка» возникает и на языке у Шафирова, когда он цитирует стихотворение О. Мандельштама «о таборе улицы темной» (см. комментарий № 51 к главе 9, части II):
Я только запомнил каштановых прядей осечки,Придымленных горечью, нет – с муравьиной кислинкой,От них на губах остается янтарная сухость.Кроме того, Шафиров периодически цитирует стихи из Главы 30 Притчей Соломоновых. Именно там легендарный царь говорит (Притчи, 30:24–25): «Вот четыре малых на земле, но они мудрее мудрых: муравьи – народ не сильный, но летом заготовляют пищу свою».
Таким образом, коранический и библейский сюжет «о муравьях и птицах», и – в целом – вся эта «муравьиная тропа», ответвляясь, приводит в некую область глубинной мифологической памяти. Это, в свою очередь, заставляет вспомнить оборотническую природу героя восточнославянской мифологии Вольги, который в русских былинах превращался то в сокола, то в муравья (См. комментарий № 1 к Главе 1, части I).
Возможно, разъясняют толкователи, всем этим рассказчик подспудно сообщает, что история, подобная переданной, могла произойти только в городе Вольгинске.
И недели не прошло: растеклось по Вольгинску и еще неделю наплывало волнами известие о каком-то закрытом приеме, благотворительном вечере, или историческом торжестве, якобы приближающемся вместе с Днем Города – якобы настолько эксклюзивном, что удостоят его своим появлением и Саша Сволочкова, и Даша Живодянова, и Глаша Субчак.
Дошла ли волна до первых лиц города, вполне ли доверяли они тому, что было передано? И да, и нет. Самые опытные и проницательные не могли указать источник сведений, о развилках истории с географией рассуждали уклончиво, и не осмеливались даже предполагать, кому в Вольгинске было бы по силам придумать, спланировать и выстроить подобное необычное ответвление обычного городского праздника. Очевидно, пошутил кто-то из острословов, речь должна была идти об очень значительной, но какой-то совершенно исчезающей величине. Многие, однако, с неприятным удивлением подтверждали: число звонков из столичных журналов и телекомпаний с просьбой уточнить программу пребывания в Вольгинске Саши, Даши и Глаши день ото дня угрожающе возрастало.
Представлял ли кто-нибудь из наиболее влиятельных горожан уж если не содержание, не смысл, не форму мероприятия – то хотя бы время и место? И да, и нет. Дата как будто бы не вызывала сомнений. Само же торжество оказалось настолько закрытым, что попасть на него можно было лишь по специальным приглашениям, и количество приглашенных объявлялось крайне ограниченным – неизвестно, правда, кем и почему. Между тем нашлись журналисты, которым удалось раздобыть программу празднования, где значились концерт, аукцион-сюрприз, фотографирование со звездами, автограф-сессия и роскошный ужин. Указывался вроде бы и контактный телефон, но при этом подчеркивалось, что условия бронирования, а также место и время приема будут уточнены дополнительно.
Собирался ли на загадочный прием кто-либо из выдающихся членов обширных собраний, клубов и диаспор? И нет, и да. Многие поначалу морщились, пожимали плечами пренебрежительно. Но уже на третьей неделе сентября некоторым посчастливилось увидеть в чьих-то руках не совсем привычные пригласительные билеты – изумрудно-муаровые пластиковые карточки без магнитной полосы, но со штрих-кодом, двойной нумерацией и серебристым защитным слоем в угловом окошке. Вытянутая из кремового конверта, карточка словно бы утяжеляла пальцы и оставляла какой-то мерцающий, обморочный аромат в воздухе – там же, как правило, повисал и вопрос о стоимости и месте приобретения, почему-то ввергавший владельца в смущение. Кое-где всё же прозвучала невероятная цена в триста долларов. Через день называли пятьсот, спустя еще два дня – семьсот. Недоумевали, беспомощно разводили руками даже всемогущие городские перекупщики: лишь через девять дней попали в эти надежные руки всего две дюжины карточек, и были раскуплены за двадцать семь минут по полторы тысячи долларов за штуку. Но и смотрящий за ними, человек с прошлым, весомый и основательный – и тогда, и много позже, в кабинетах высоких и полуподвальных – так и не смог показать ничего более определенного, кроме того, что вся партия карточек была получена от неприметной молодой пары, сразу укатившей из центра на такси куда-то в сторону Ветловых Гор.
Само собой, приглашенные, включая праздных и легкомысленных, до последнего вечера сомневались, подозревая аферу. И только накануне праздника, когда время и место приема были аккуратно подтверждены телефонными звонками, люди осведомленные признавались шепотом, что с самого начала некоторое число приглашений было забронировано через этот телефон и продано по какой-то сумасшедшей цене в сто долларов – и не всем, а персонально, с перепроверкой, по списку. Но если имена счастливчиков и в самом деле были собраны воедино и занесены чьей-то рукой в некий таинственный список – ни этой руки, ни списка не видел никто.
9
Если бы звездный вечер, праздник, прием освещался светской хроникой, хроникер, вероятно, начинал бы не с имен собственных и не с обстоятельств места и времени, но открывал бы отчет совсем иными словами – например: никогда прежде в День Города Вольгинск не ждал с таким нетерпением наступления вечера.
И, конечно, наступивший вечер, последний вечер первой недели октября, не обманул ожиданий – оказался почти по-летнему знойным, прозрачным, можно сказать, лучезарным.
И хотя никого на Волге не удивишь речным гуляньем или пикником на воде – место, выбранное для торжества, нельзя было не признать неожиданным: не плавучий ресторан, не крытый дебаркадер, и даже не один из многочисленных увеселительных причалов. В дальней протоке, за излучиной, у необжитых подножий Ветловых Гор, поджидала приглашенных на приколе столетняя наливная баржа того барочного типа, что на нижней Волге в старину называли расшива, а на Верхней – труба [158] , – некогда знаменитая, но почти забытая городом «Посадница», отреставрированная и приукрашенная к празднику. И поначалу недальновидные возмущались, не желая праздничным вечером отдаляться от культурного центра. И только потом оценили изысканность и красоту пути в видах приволжских далей: прибывавшим с Печерской стороны казалось, что леса протекают мимо по прибрежным холмам, точно дымы многоцветные; тем же, кто подъезжал с Мещерской, вспоминались деревья, подобные фонтанам – будто бы брызжущие из темных оврагов золотом, багрецом, бронзой.
158
…столетняя наливная баржа того барочного типа, что на нижней Волге в старину называли расшива, а на Верхней – труба…
Расшива – парусное речное судно барочного типа, обычно плоскодонное, на Волге и Каспии. Строились в XVIII–XIX веках.
До появления пароходов расшивы были наиболее распространенными речными судами. Строились расшивы из соснового и елового пиленого леса.
Расшивы передвигали против течения бурлаки со скоростью 10–12 верст в сутки, а при попутном ветре они преодолевали иногда до 200 верст в сутки.
На бортах имелась глухая резьба по дереву, иногда и надпись, а на корме – фамилия хозяина.
Грузоподъемность расшив достигала 25–30 тысяч пудов. Расшива получила такое название, возможно, от выражения «расшить посудину», то есть придать ей определённую ширину. На известной картине Репина «Бурлаки на Волге» изображена расшива.
В XIX веке в верхневолжских диалектах «трубой» называли расшиву, а также корабельный корпус без отделки и оснастки.
А если бы коснулось события пронзительное перо мистера Брета Эллиса – непременно было бы описано, как «Посадница» встречала приближающихся гирляндами огней быстротекущих от самого клотика мачты к островерхим бельведерам слева и справа по берегу; и был бы обрисован уютный банкетный зал на просторной палубе, охваченный гигантским звездно-голубым шатром, и высокая сцена кольцом вокруг восстановленной мачты в центре. И, как всегда, было бы подмечено остроумно, что в День Города сюда, к старинной волжской барке, расшиве, трубе как бы перетекла тень города: бомонд, богема, бонзы и бонвиваны, не говоря о первых лицах Вольгинска и выдающихся членах самых обширных собраний, клубов и диаспор. Единственным, что слегка затеняло блистательную атмосферу вечера, некоторые могли бы счесть многочисленную группу неведомо откуда взявшихся гостей: одетые вычурно и, по преимуществу, безвкусно, они держались как-то придавлено, особняком – но, по счастью, их странные манеры и голоса вскоре были поглощены бурлением праздника.
А будь подхвачен праздник невесомым перышком Роксаны Гобски – особого блеска было бы исполнено, безусловно, долгожданное и ослепительное появление трех звездных красавиц, трех гурий, трех граций.
Взмывала на сцену, помавая рукой, Саша Сволочкова: кашемировое платье цвета «кэмел» и горжетка от Ив [159] Саломон, золоченые ботильоны Сальваторе Феррагамо, колье и брошь Карло Зини, кольцо Шопар.
Выпархивала, омываемая овацией, Даша Живодянова: черная шляпка, атласные брюки, блуза и кардиган от Альберты Феррети, пояс, перчатки и туфли от Поллини, платок и сумка – Келвин Кляйн, ожерелье и серьги Булгари.
159
…Ив Саломон, Сальваторе Феррагамо, Карло Зини, Шопар, Альберта Феррети, Поллини, Келвин Кляйн, Булгари, Кристина Эффе, Житруа, Луи Вюиттон.
Крупнейшие модные и дизайнерские дома современности.
Всплывала по волнам восторженных возгласов Глаша Субчак: фисташковый топ и бриджи от Кристины Эффе, жакет Житруа, сапожки с меховой оторочкой, пояс, браслет и подвеска – всё от Луи Вюиттон.
Беглое перо весело очертило бы вполне заурядный концерт, но с неизменной легкостью были бы вплетены в рассказ узлы и развязки неподражаемого аукциона, полного подлинных сюрпризов. Ведь помимо автографов и парных фото на память, бурно торговались и были разыграны три невероятных лота: тур вальса с Сашей Сволочковой, брудершафт с Дашей Живодяновой и эксклюзивное фото за ширмой у колен Глаши Субчак топлесс – все три, на глазах изумленной публики, были куплены за сумасшедшие деньги тремя неизвестными…