Чтение онлайн

Существуют сведения о том, что Козлов выступал в качестве переводчика русской поэзии на английский язык, в частности, перевел поэму А.С.Пушкина "Бахчисарайский фонтан". Фрагмент перевода был опубликован в 1830 г. в "New Monthly Magazine and Literary Journal" в анонимной статье "Anecdotes of Russia", содержавшей рассказ автора о встречах с петербургскими и московскими писателями, среди которых, наряду с Пушкиным, Каролиной Павловой, Зинаидой Волконской, был и Козлов. Подробно описав историю отправки Козловым Байрону английского перевода "Бахчисарайского фонтана", не дошедшего до адресата в виду его трагической смерти, анонимный автор отметил стилистическую выверенность текста, соблюдение стихотворного размера подлинника: "…Но где Зарема, // Звезда любви, краса гарема? – // Увы, печальна и бледна, // Похвал не слушает она. // Как пальма, смятая грозою, // Поникла юной головою; // Ничто, ничто не мило ей: // Зарему разлюбил Гирей" (А.С.Пушкин)46 – «But where is she, Zarema bright // The star of love, the haram’s light?// Alas! She lingers, weeps alone, // Her sweetest dream for e’er is gone. // No jocund tales, no playful songs, // Like the young palm, whose tender bloom // was blasted by the tempest’s gloom, // So stood that fair and lovely maid // Ere yet forsaken or betray’d» (перевод И.И.Козлова)47. Действительно, перевод Козлова был выполнен близко к подлиннику, имеющиеся отклонения незначительны (отсутствие строки с именем Гирея, наличие в переводе 21 строки вместо двадцати пушкинских, замена «твоих язвительных лобзаний» на «warmer kiss»). Сопоставляя оригинал Пушкина и перевод Козлова, Д.Барратт отмечал отсутствие в переводе необходимой сжатости, очевидную бледность первой рифмы (light – bright), однако вместе с тем признавал, что переводчику удалось передать ритм подлинника, создать замечательный, женственный образ пальмы при помощи эпитетов tender (нежная) и young (молодая), а эпитет «смятая» (смятая грозою) удачно заменен словом blasted (разрушенная)48.

Вызывает сомнение возможность осуществления Козловым полного перевода "Бахчисарайского фонтана", поскольку поэма Пушкина была опубликована 10 марта 1824 г., а весть о гибели Байрона дошла до Петербурга и стала широко известна в начале мая того же года49. Следовательно, Козлов мог выполнить перевод «Бахчисарайского фонтана» и выслать его Байрону только на протяжении полутора месяцев (вторая половина марта – апрель 1824 г.), что вряд ли было возможно сделать в полном объеме.

Автором заметки в "New Monthly Magazine and Literary Journal", как и всего цикла "Anecdotes of Russia", состоявшего из девяти анонимно опубликованных в 1829–1830 гг. очерков, был писатель и одновременно офицер английского военного флота Ф.Чемьер50. Возможно, его заметка, содержавшая перевод Козловым 135–154 стихов «Бахчисарайского фонтана», была знакома Томасу Муру, внимательно читавшему английскую периодику. Козлов был первым переводчиком «Бахчисарайского фонтана» на английский язык, однако публикация первого полного перевода поэмы Пушкина, увидевшая свет в 1849 г., связана с именем американского переводчика Вильяма Льюиса51.

В 1886 г. "Русский архив" опубликовал еще одно произведение Козлова на английском языке – послание "To Countess Ficquelmont", адресованное графине Д.Ф.Фикельмон – жене австрийского посла, внучке М.И.Кутузова: "In desert blush'd a rose,its bloom // So sweetly bright: to desert smiled; // Thus are by thee, my heavy gloom,// And broken heart from pain e'er wiled. // Let, oh let heaven smile on thee // Still more beloved, and still more charming, // Be ever bless'd, – but ever be // The angel all my woes beguiling"52. По признанию Д.Барратта, англоязычное послание Козлова в целом можно признать неудачным, ибо оно свидетельствовало о недостаточном знании поэтом английского языка, выразившемся в пропусках определенных артиклей, использовании нелепых инверсий53. Д.Ф.Фикельмон посвящено также стихотворение Козлова «Сон» (1831), воспроизводящее отдельные эпизоды из «Божественной комедии» Данте (причем особенно удачно – сцену встречи с Франческой да Римини) и открывающееся эпиграфом из Байрона: «A change came o’er the spirit of my dream» («Мое сновидение переменилось»).

В 1832 г. Козлов последний раз в своем творчестве обратился к переводу из Томаса Мура, создав балладу "Озеро мертвой невесты". Долгое время данная баллада считалась оригинальным произведением Козлова, пока в 1984 г. А.Н.Гиривенко не было установлено, что ее первоисточником является "A Ballad. The lake of the Dismal Swamp" из цикла "Стихотворения, относящиеся к Америке" Томаса Мура: "Оснований для такой атрибуции достаточно. Сохранена общая концепция произведения и отчасти система образов"54. Как видим, и в этом случае творчество Козлова, традиционно воспринимаемое как «средоточие ведущих поэтических традиций»55, оказывается связующим звеном между европейской классикой и русским читателем, основывается на традиционных мотивах, в числе которых – осознание невозвратности ушедшего счастья, размышления об утратах, мечты о загробном существовании, в котором можно будет найти успокоение.

Таким образом, внимание Козлова к английской литературе и культуре было многоаспектным, – в числе наиболее существенных, определяющих черт его творчества можно назвать и обращение к произведениям Томаса Мура с их характерными мотивами и образами. Переводы из Мура, составившие у Козлова целый поэтический цикл, создали ему заслуженную репутацию "русского Мура", причем лучшие произведения привлекли внимание не только современников, но и потомков, стали ориентирами в деятельности русских переводчиков с английского языка. Томас Мур знал Козлова как своего русского переводчика, помнил его имя, что стало возможным благодаря посреднической деятельности А.И.Тургенева, рассказавшего Муру о Козлове, подарившего ему сборник "Стихотворений" русского поэта. Козлов также пробовал создавать на английском языке оригинальные тексты, о чем свидетельствует дошедшее до наших дней послание "To Countess Ficquelmont", и предпринимал успешные попытки перевода с русского на английский язык поэмы А.С.Пушкина "Бахчисарайский фонтан".

Итак, творчество Томаса Мура тесным образом связано с тенденциями литературного развития в России 1820–1830-х гг. Идейно-эстетические представления английского поэта оказались созвучными духовной ауре русского романтизма, что отразилось на уровне мотивов, образов, художественного языка и др.

Ранние произведения Мура не получили в России сколько-нибудь существенной известности, поскольку интерпретировали эпикурейские, гедонистические мотивы, отходившие на второй план после появления "Анакреонтических песен" (1804) Г.Р. Державина. Настоящая известность пришла к Томасу Муру в России в начале 1820-х гг. и связана с созданием "Ирландских мелодий" и "восточной повести" "Лалла Рук", позволивших отнести английского поэта к числу выдающихся представителей романтизма, оказавших значительное влияние на развитие литератур и культур народов Западной Европы. Мастерски сочетая в лучших произведениях европейские и национально-специфические черты, Томас Мур сформировал индивидуальный стиль, ставший средоточием приобретений и открытий предшествующих поколений в литературе. С середины 1820-х гг. появилась еще одна грань известности ирландского барда в России: о нем стали говорить, как об одном из самых близких друзей Дж. – Г.Байрона, способном оставить авторитетные свидетельства о его жизни, – эта репутация особенно упрочилась в 1830 г. после издания Муром книги "Письма и дневники лорда Байрона с замечаниями о его жизни". Несмотря на то, что первые переводы лучших поэтических произведений Мура на русский язык были сделаны прозой, причем не с английских оригиналов, а с французских переложений, известность ирландского барда среди образованной части российского дворянства была весьма ощутимой, что проявилось, в частности, во включении его творчества в программы учебных заведений, использовании на уроках английского языка.

Цикл "Ирландских мелодий", толчком к созданию которого стало подавление национально-освободительного движения ирландского народа, сочетал близкие русскому обществу свободолюбивые мысли и характерную элегическую тональность, отражавшую разочарование в жизни; проникновенный лиризм, примиренность со свершившимся. Популярность "Лалла Рук" в России связана с расцветом русского романтического ориентализма, включением в художественные тексты восточного колорита, однако проникновение "Лалла Рук" в среду русского дворянства было вызвано другой причиной – событиями берлинского праздника 1821 г., ориентированного на укрепление неформальных связей между прусской и русской правящими династиями. Другие сочинения Мура (поэма "Любовь ангелов", роман "Эпикуреец" ит.д.) не получили в России известности, хотя и были переведены в 1820–1830-е гг. на русский язык. Уже к середине 1830-х гг. стало ощущаться охлаждение к Муру со стороны русской литературной среды, постепенно начинавшей воспринимать сочинения английского романтика как навсегда ушедший в прошлое эпизод мировой литературной истории. Падению интереса к произведениям Мура способствовала и общая тенденция утраты поэзией былой привлекательности в глазах читателей. Однако и в 1840-е, и в последующие годы переводчиков продолжали привлекать небольшие лирические тексты Мура, в особенности, стихи медитативного содержания, элегии.

Русскую литературу волновали проблемы личностных и творческих взаимосвязей Мура и Байрона. В начале 1820-х гг. традиционными являлись суждения о "поэтическом триумвирате", включавшем Байрона, Мура и Вальтера Скотта, причем Мур представал творцом, равным Байрону, близким ему своим свободолюбием, патриотизмом, гражданственностью. Однако постепенно "байронизм" стал одним из ведущих увлечений русских романтиков, и раздумчивый, меланхолический Мур несколько отошел в тень великого друга. Появление биографической книги Мура о Байроне, наряду с критическими оценками вычурной изящности "Ирландских мелодий" и неестественности описаний в "Лалла Рук", привело к тому, что ирландский бард стал восприниматься более другом и биографом великого современника, нежели создателем неповторимых произведений.

Русская критика поначалу неохотно отзывалась на произведения Томаса Мура, – в отечественной печати в начале 1820-х гг. появлялись либо переводные статьи (преимущественно из французских изданий), либо краткие информационные сообщения о выходе новых книг. Первым крупным откликом русской критики на произведения Томаса Мура стали суждения О.М.Сомова во второй статье цикла "О романтической поэзии" относительно изящества восточных описаний в "Лалла Рук" и "чистейшей музыки душ" в поэме "Любовь ангелов". Известна высокая, хотя и не безоговорочно восторженная оценка, которую дал произведениям Мура И.В.Киреевский в "Обозрении русской словесности за 1829 год". Однако уже в эти годы в адрес ирландского барда звучали и критические замечания: в частности, Кс. А.Полевой утверждал, что "любовь к Муру" в России заключается лишь в том, что он "у нас терзаем бездарными переводчиками", тогда как подлинного читательского успеха не было и не могло быть.

После выхода биографической книги Мура о Байроне количество критических заметок, посвященных ирландскому барду, существенно возросло, причем, не претендуя на глубину литературоведческого анализа, данные заметки вместе с тем позволяли создать представление о многообразии творческих интересов Мура, его месте в литературной истории. Воспринимая творчество Мура в едином контексте с наследием его друга Байрона, критики неизменно показывали соответствие сочинений ирландского барда общим веяниям романтической эпохи. Бесспорный интерес представляла трансформация взглядов В.Г.Белинского на литературную деятельность Мура: если в начале пути критик называл талант ирландца "могучим и роскошным", относил его поэмы к "сокровищнице" поэзии, то впоследствии оценки стали более сдержанными, а "Лалла Рук" была признана "подделкой под восточный романтизм".

Вместе с уменьшением числа публикаций о Томасе Муре, начиная со второй половины 1830-х гг., заметно усиливалось аналитическое начало, суждения становились более взвешенными, творчество ирландского барда рассматривалось в проекции на русскую и зарубежную литературу. В этой связи можно назвать "Чтения о новейшей изящной словесности" (1835) Д.О.Вольфа, изданную в Петербурге учебную книгу "Outlines of English literature: for the use of the Imperial Alexander lyceum" (1847) Томаса Шоу. После смерти Т.Мура в 1852 г. продолжалось осмысление наследия поэта с определенной исторической дистанции, в результате чего удавалось избежать чрезмерной субъективности. Так, А.В.Дружинин, признавая, что Мур "пользовался общей любовью", относил его читательский успех к способности понимать других людей, ценить в них сердечность и силу характера. Среди бумаг критика в РГАЛИ сохранилась заметка об "Огнепоклонниках", третьей вставной поэме "Лалла Рук", пронизанная мыслью о непримиримости борьбы с насилием над гордой натурой человека. И.П.Крешев, характеризуя "поэзию воображения" Томаса Мура, сравнивал ее с роскошным цветком, распространяющим аромат, и тем самым в чем-то противопоставлял ее "поэзии страсти" Дж.—Г.Байрона, подобной величественной "мильтоновой сосне". Для А.Линниченко наиболее существенными были национальные корни творчества Мура, Ю.Шмидт подчеркивал международное признание "Ирландских мелодий". Внесистемность обращения критики второй половины XIX в. к наследию Мура была, во многом, обусловлена эволюцией идеологических и эстетических представлений общества, существенно отличавшихся от взглядов на жизнь, характерных для романтической эпохи.