Чтение онлайн

Поставив ужин на стол, Мик жестом предложил Фэйт присоединяться к трапезе. Ока налила себе стакан молока и уселась напротив.

— Вам удалось выяснить, что случилось с эти­ми несчастными коровами? — спросила она первое, что пришло в голову.

Мик отрицательно мотнул головой.

— Куча всяких странностей, которые не под­даются никакому логическому объяснению.

Ему совсем не хотелось обсуждать эту тему. С Нэйтом и Джеффом он поделился своими со­ображениями о том, что сумел обнаружить, а дру­гим до поры до времени ничего знать не следовало. До того момента, когда свое заключение дадут кри­миналисты, всякие предположения были бы чистой воды спекуляцией, а Мик не принадлежал к числу тех, кто любит переливать из пустого в порож­нее. Его готовили на роль бойца, коммандос, специалиста по сбору разведывательных данных. По сути, он всегда и везде имел дело с фактами, углубляться в дебри умозаключений ему было ни к чему.

Но где-то в глубине сознания, в тех его угол­ках, до которых не добраться никакой науке, пер­вобытная интуиция нашептывала ему, что дело об­стоит вовсе не так, как может показаться на пер­вый взгляд, и зрительное впечатление может под­вести, если ты имеешь дело с иллюзией. Встревоженный и недовольный собой, Мик вонзил вилку в отбивную, а потом, подняв глаза, обнаружил на себе пристальный взгляд Фэйт.

— Изучаешь? — угрюмо спросил он. Она толь­ко и делает, что смотрит на меня: то ли из стра­ха, то ли из праздного любопытства, то ли еще по какой причине. И сейчас он абсолютно созна­тельно задал резкий вопрос, чтобы наконец выяс­нить для себя это.

Но вместо того, чтобы вспылить или испугаться, она, залившись краской, тихо сказала:

— Восхищаюсь.

Черные глаза Мика чуть сузились.

— То есть?

— Вы кажетесь... таким уверенным в себе. Та­ким сильным. Таким независимым. И я все время спрашиваю себя, возможно ли такое — жить и ни­чего на свете не бояться? Как должен чувство­вать себя человек, который ничего не боится?

Мик умял вторую отбивную и тут же принялся за третью.

Наверное, он принял меня за наивную дурочку, решила Фэйт, видя, что он по-прежнему не отвечает. За дурочку и за трусиху... Но он вдруг заговорил, и голос его рокотал, как дальний раскат грома.

— Страх — это другое название инстинкта самосохранения,— неторопливо, как на лекции, сообщил он.— Страх чувствуют все без исключе­ния люди. По причине страха даже малый ребе­нок боится совать руку в огонь.

Он явно пытался утешить ее, но Фэйт прекрасно знала, что ее страх не имеет ничего общего с древ­ним природным инстинктом.

— Наши страхи рождаются из обстоятельств, угрожающих нашему существованию,— продолжал разглагольствовать Мик,— и как только обстоя­тельства меняются, постепенно исчезают и стра­хи.— Он пристально посмотрел в глаза Фэйт.— Вот вы, Фэйт, вы уже начали преодолевать свои страхи...

Да, начала, поняла вдруг Фэйт. Пусть чуть-чуть, но начала.

— А вы сами чего-нибудь боитесь, Мик?

Вообще-то это было нескромно — задавать та­кой вопрос, но ей очень хотелось убедиться, что даже этот сильный, уверенный в себе мужчина иногда чего-то боится. Такое признание с его стороны ничуть не разочаровало бы ее, только сде­лало бы Мика более человечным, более понятным, более близким.

Пришел его черед удивить ее, и он это сделал, произнеся слова, которые никому в жизни не гово­рил:

— Я боюсь оказаться похороненным заживо.

Онемев, Фэйт уставилась на него своими прон­зительно голубыми глазами. Мик перевел взгляд на тарелку и неслышно вздохнул. Ну вот! Сей­час последуют еще вопросы, и, что самое глупое, я сам в этом виноват. Она начнет расспра­шивать, и я невольно нагрублю ей. Опять весь вечер будет испорчен. Но грубить ей нельзя — она, в конце концов, не заслужила подобного обращения.

Не дожидаясь, пока она заговорит первой, Мик резко отодвинул от себя тарелку и поднялся из-за стола.

— Пойдемте посидим в гостиной,— сказал он отрывисто. Если уж выворачивать душу наизнанку, то по крайней мере в комфортабельных условиях, с чашечкой кофе в руках.

В гостиной он опустился на диван, и Фэйт, к его удивлению, не стала искать более безопасного места в каком-нибудь из дальних кресел, а уселась рядом.

Увидев ее гордо приподнятый подбородок, он понял, что это ее вызов самой себе и своему страху, попытка выйти из заколдованного круга, по которому она ходила последние несколько лет своей жизни.

От лампы по комнате разливался уютный золо­тистый свет, но ветер за окном выл, дребезжа стеклами — начиналась ожидаемая с обеда снеж­ная буря.

— Уже вторая буря подряд,— заметил Мик.— Я связывался с управлением, и мне сообщили, что ветер будет ураганный, но без снежных зано­сов. Столько снега в это время — вещь для нас необычная.

— В самом деле? Но ведь зима на носу.

— Мы находимся под прикрытием гор, и все дожди и снегопады почти не пробиваются к нам. Именно по этой причине здесь так мало растительности. А за одну вчерашнюю ночь вы­пала половина всей нормы осадков за целую зиму.

— А вторая половина выпадет нынешней ночью?

— Нет, на этот раз сильного снегопада не обе­щали, а вот ветрило будет что надо, все сугробы поразметает. Работы завтра будет хоть отбавляй, лопату в руки — и разгребай, пока семь потов не сойдет.— Впрочем, чего-чего, а работы он не бо­ялся.

И снова наступило молчание, но во взгляде Фэйт он видел один и тот же вопрос. Черт возьми, в конце концов, никто его за язык не тянул, да и сейчас никто не требовал от него под присягой го­ворить одну только правду. Можно навешать лапши на уши, сказать, например, что он боится преждевременной старости... Но ему почему-то не хотелось врать.

Фэйт уловила его сомнения и с деликатностью, к которой бывалый вояка совсем не привык, тихо произнесла:

— Так что с тобой произошло, Мик?

Пэриш-младший, сын индианки и солдата, ни­когда не увиливал от неприятных вопросов, а по­тому безоглядно ринулся вперед:

— Во время службы во Вьетнаме я был ранен и попал в плен к вьетконговцам, партизанам с Юга. Мы их звали прости «чарли».— Он покосился в сторону Фэйт, но та лишь кивнула, чтобы он про­должал.— Я был в плену в общей сложности трое суток или чуть больше,— ежась, продолжал Мик, и каждое мгновение тех страшных дней воскресло в его памяти.— Меня держали в яме, вырытой в зем­ле. Там было так тесно, что я не мог даже при­сесть, поэтому все это время простоял. Яма была сверху чем-то накрыта, так что внутри было совсем темно. В общем, я — один, вокруг только темнота и москиты.

Фейт что-то прошептала, но Мик уже ничего не слышал.

— Впрочем, иногда, те, наверху, приоткрывали яму и выплескивали вниз дерьмо. Прямо на меня. Чтобы я не скучал.

— О Господи!

— Такие вот у них были представления о госте­приимстве,— усмехнулся он.

— И... как же ты сумел убежать?

— Мой славный дружище, Рэнсом Лэйерд. Ты с ним скоро познакомишься, он твой ближайший сосед. После артобстрела и ковровой бомбардиров­ки лагеря вьетконговцев он рискнул пробраться туда в надежде найти мой труп. Не найдя меня среди об­ломков и тел убитых, он сообразил, что я, возможно, еще жив, начал прочесывать территорию и обнаружил яму. Я к тому времени так отощал и ослаб, что он без труда вынес меня на своих плечах. Впрочем, «без труда» — это так, для красного словца. Положа руку на сердце, я до сих пор не пойму, как это ему удалось. Потом, задним числом, я перестал злиться на партизан: мы для них были враги, воевали на их территории... Но факт остает­ся фактом — я был не просто в полушаге, а на волоске от смерти...