Чтение онлайн

— Людей без паранойи в космос не пускают.

— С паранойей тоже.

— И кто тогда остается?

— Мы, — выложил Илья карты на стол. — Придурки, которым не сиделось на родной планете. Восемнадцать.

— Двадцать, — победоносно выложил Аксель свои карты и указал на палубу. — Прошу.

Это была самая распространенная практика на межзвездных судах. Играть на деньги было строго запрещено, а играть на интерес было не интересно. Дальнобойщикам не пришлось долго искать достойный предмет игры среди скудного выбора призов, и все дружно сошлись на том, что победителю должно достаться… ничего. А проигравшему полсотни отжиманий. Илья покорно уперся руками в палубу и начал пыхтеть счет себе под нос.

— Не халтурь. Грудью до палубы.

— Не учи. Меня. Отжиматься. — Илья выталкивал из себя слова в такт повторениям. — Ты знаешь. Есть. В этом. Некоторая. Эволю. Ционная. Мораль.

— В чем? В том, что ты часто проигрываешь?

— Нет. В том. Что я. С каждым. Проигрышем. Становлюсь. Сильнее.

— Это не научит тебя играть лучше.

— Зато. Научит. Меня. Надирать. Тебе. Уши. Если. Будешь. Много. Умничать.

— Можешь попробовать, но это не отменяет того факта, что все мы в одинаковой степени круглые неудачники.

— Отставить. Пессимизм. — Илья оттолкнул от себя палубу в последний раз и быстро поднялся на ноги. — Я запрещаю опускать нос. Все ясно?

— Прости, но ты не можешь ничего запрещать или приказывать. Ты потерял нашего товарища и корабль.

— Хватит, — сердито упер Илья руки в бока. — Тот факт, что мы его подвели, совсем не значит, что надо из-за этого раскисать. Давай просто постараемся больше никого не подводить, а уж потом, когда все кончится, можно будет и раскиснуть. Незачем постоянно напоминать мне об этом.

— Значит, теперь я постоянно буду тебе напоминать, что мы находимся на борту судна, которое уже само по себе всех нас подвело. Второе подряд. Кто вот мы после этого?

— Кто?

— Неудачники.

— Так, все, отставить пессимизм, — повторил Илья уже менее уверенным голосом. — Я абсолютно уверен, что этот корабль в порядке. Просто в этом экипаже завелся лунатик, который поднялся из холодильника раньше времени и поковырялся, где не следовало.

— Вот так и запишем в протоколе технического осмотра, — съязвил Аксель. — А если серьезно, то это переходит все рамки вероятностного приличия. Не может быть, чтобы с нами случилось две катастрофы за… Черт, за очень долгое время, если взглянуть на это объективно…

— Вот именно. Помни о холодильниках и релятивистских эффектах, и тогда поймешь, что вероятности все еще в рамках приличия.

— Никаким приличием тут и не пахнет. За что мы ни возьмемся, все идет наперекосяк.

— Меня твой пессимизм уже достал, — прорычал Илья, схватившись за голову. — Эй, молчун, ты с нами?

— Да, — лениво отозвалась спальная полка Густава.

— Ты что там читаешь? Может, поделишься хорошими новостями, которые мы пропустили?

— Регулус объявил о своей независимости, — все так же лениво стекали слова со спальной полки.

— Гм… — задумался Илья. — Это, наверное, хорошо. И долго продлилась независимость?

— Сорок месяцев.

— А вот это уже не очень хорошо. И сколько жертв?

— Три с половиной тысячи.

— Всего три с половиной? — задумчиво почесал Илья подбородок. — Это, наверное, плохо.

— Что плохо? — возмутился Аксель. — Плохо, что погибло не три с половиной миллиона?

— Плохо не само число, а то, что за ним кроется. Целая развитая колония объявила о своей независимости, а спустя всего лишь сорок месяцев и три с половиной тысячи трупов забрала свое заявление обратно. Это можно понимать по-разному, но я всегда думал, что ничто так хорошо не демонстрирует военную мощь, как способность принудить вражескую сторону к капитуляции еще до начала крупномасштабных военных действий. Кажется, за время нашего отсутствия Солнечная система смогла себе построить ежовые рукавицы на несколько калибров побольше.

— Это все полемика. У тебя вообще есть уважение к человеческой жизни?

— Уважение к жизни бывает разным. Знаешь, что определяет цену жизни?

— Сейчас угадаю…

— Смерть.

— Не угадал, — вздохнул Аксель.

— Смерть подводит все итоги и определяет истинную ценность прожитой тобой жизни.

— По твоей логике выходит, что чем больше в своей жизни успел сделать человек, тем сильнее ценится его жизнь.

— Вот именно.

— Тогда почему смерть молодых мы оплакиваем сильнее, чем смерть стариков?

— Потому что нет смысла оплакивать заслуги, они ведь уже есть и никуда не денутся. Мы оплакиваем утраченный потенциал, который усопшие не успели реализовать.

— Знаешь, что? — сделал Аксель глубокий вдох, но тут же сдержался от резких выражений. — Да ну тебя с твоей оценочной системой!

— Не обижайся.

— Я не обижаюсь! — почти выкрикнул он и тут же сделал еще один глубокий вдох. — Достала меня просто вся эта ситуация. Хотя, я не уверен, может и не достала. Может, на меня просто все еще действует Будильник.

— Будильник уже давно выветрился.

— Да? — саркастично покривил Аксель лицом. — Спасибо, теперь буду знать, что меня совершенно точно достала вся эта ситуация. Не могу долго на месте сидеть и ждать невесть чего. Особенно когда ко кораблю ходит какой-то вредитель и портит аппаратуру.

— А почему ты решил, что это именно вредитель? — вдруг спросил Густав, и журнал в его руках издал шуршание.

— Верно! — хлопнул Аксель в ладоши. — Может быть это вредительница.

— Нет, — фальшиво усмехнулся Илья. — Быть не может. На этом корабле только две женщины, и я уверен, что ни одной из них и в голову не придет такая чушь.

— Откуда такая уверенность?

— А ты с Ирмой вообще общался? Да она же божий одуванчик!

— …который дал корреспонденту леща на глазах у всех.

— С каждым могло быть. Особенно под Будильником.

— Допустим, что ты прав, и Ирма не могла такого натворить. А Вильма?

— Вильма? — отстраненно посмотрел Илья на потолок и слегка задумался. — Нет, Вильма точно нет.

— Вильма тоже божий одуванчик?

— Нет, просто я, кажется, достаточно хорошо узнал ее и начал понимать ход ее мыслей.

— Поверь моему горькому опыту и не совершай тех же ошибок, — с осуждением покачал Аксель головой. — Влюбиться в женщину и достаточно хорошо узнать ее — это две совершенно разные…

Петре некоторое время продолжал вслушиваться в тишину, недоумевая от затянувшейся паузы, допущенной Акселем прямо посреди фразы. Без звука полумрак в комнате отдыха словно бы стал гуще и осязаемее, а весь корабль немного мертвее. В какой-то момент его сердце дрогнуло за работоспособность служебного оборудования, и он бросил на камеру полный паники взгляд. В тот миг он понял, как сильно он дорожит этой камерой. Без нее все это безумное путешествие теряло для него всяческий смысл. Она была центром вселенной и смыслом его жизни все последние несколько месяцев, и он устыдился того, что все это время относился к ней, как к обычному куску пластика и металла. Он ведь посреди пустого космоса, где сломанную камеру нечем заменить, а то, что на ней записано, заменить было вообще невозможно. Наверное, так и чувствовали себя выжившие, когда узнали о гибели Бьярне.