Чтение онлайн

— Ну да, — равнодушно ответил Ленар. — А чего ты боишься? Что он нам плату контроля доступа спалит?

— Это звучит логично, — цокнул языком Радэк. — Если одного из подозреваемых занять делом, на борту останутся лишь трое.

— По крайней мере на время вылазки. К тому моменту, как я с напарником вернусь на борт, контроля доступа уже не будет, и что тогда?

— К тому моменту я уже получу доступ к электронным журналам, вычислю злоумышленника, и мы примем все необходимые меры в рамках дозволенного. — Ленар победоносно отхлебнул воды из стакана с видом, будто уже мысленно смакует плоды своего плана. — Все довольно просто.

«Все довольно просто».

Эмиль сам не знал, почему, но эти слова прочно застряли в его голове, и стоило ему лишь на минуту остаться наедине со своими мыслями, как в голове священной мантрой повторялась эта фраза снова и снова, будто заевшая грампластинка.

Он еще никогда так не чувствовал себя перед выходом наружу. Его трясло, словно подростка, впервые ложащегося под одно одеяло со своей не совсем одетой пассией, хотя сам он был готов бить себя в грудь и утверждать, что с его пассией все произошло гораздо лучше.

Его жизнь была проста, потому что он относился к ней просто. Словно герой какого-то приключенческого романа он лишился своих родителей в том возрасте, в котором не имел возможности их запомнить. Он вырос в приемной семье, которую привык считать за свою, и вопреки законам приключенческого жанра он никогда не испытывал нужды, жестокого обращения или чего-то еще, что могло помешать ему вырасти слегка легкомысленным. Погибшие родители для него были лишь двумя незнакомцами, которые однажды решили завести ребенка, а спустя год имели неосторожность находиться слишком близко к аварии, связанной с утечкой хлора. Для него все это было какой-то зыбкой абстракцией, и он мог лишь представить, что чувствовали они, и что должен был чувствовать он. Он не умел жить прошлым, и ему оставалось лишь радоваться настоящему и изредка поглядывать в будущее. Как вскоре выяснилось, жить будущем он тоже не умел. Каждый раз, когда его спрашивали, кем он хотел бы стать, когда вырастет, он отвечал, что хочет быть космонавтом, потому что его сверстникам было свойственно так отвечать. Никаких реальных планов на будущее у него не было. Никаких пожеланий не было. Никаких амбиций не было.

Однажды, когда вопрос о дальнейшей жизни встал для него ребром, он спросил себя, что у него лучше получается? Так он создал список профессий, в которых он смог бы реализовать свои таланты. Он перечитывал этот список в надежде, что однажды схватится за карандаш и начнет его сокращать, но карандаш не потребовался. Муки подобного выбора для некоторых превращались в пытку, но только не для Эмиля. Окончательно удостоверившись в своей неспособности самостоятельно сделать для себя выбор, он просто доверил свою судьбу круглому куску серебра, и очередная проблема решилась так, словно то была назойливая муха, бьющаяся о закрытое окно.

По иронии Эмиль стал тем, кем и обещал.

Как такой легкомысленный человек мог закончить академию с отличием? Никак. Но Эмиль все же закончил, что по мнению некоторых было каким-то жульничеством или нарушением законов природы. Все, за что он брался, давалось ему легко, и сам Эмиль комментировал свой успех так — «Я просто не берусь за то, что дается мне тяжело». Он был способным человеком, угодившим на нижнюю палубу тяжелого буксира. В общих масштабах это было не плохо, но разве кто-то, путешествующий между звездами, обращает внимание на общие масштабы? В масштабах корабля это была тяжелая, благородная и при этом не совсем благодарная работа, но Эмиль никогда не жаловался. Он не вошел, он сразу врос в рабочий ритм, и ни разу не жалел о «своем» выборе.

Однажды, когда пришла пора прощаться с первым капитаном, тот в приступе сантиментов задал вопрос:

— А чем ты собираешься заняться, когда покончишь с контрактом?

— Тем же, чем и все, — равнодушно ответил Эмиль. — Заведу семью.

А потом он задумался над этим вопросом всерьез и быстро пришел к решению, что действительно хочет завести семью. Это решение было твердым, как круглый кусок серебра, и в той же степени самостоятельным. За его судьбоносной монетой не крылось никакой интересной истории. Это была настолько обычная монета, что на самом деле их было несколько. Стоило лишь Эмилю потерять одну, как он при первой же возможности добывал себе другую. Многие мирились с этой его причудой характера, но только не Радэк. Еще до того, как они стали друзьями, Радэка беспокоила эта опасная привычка доверять важные и судьбоносные решения какой-то монете, и однажды он задал ему в лоб вопрос, который его давно беспокоил:

— А вопросы жизни и смерти ты тоже решаешь при помощи этой дурацкой монеты?

Эмиль не стал задумываться над ответом. Он лишь нырнул в карман своего комбинезона и со звоном подбросил монету в воздух.

— Нет, — с улыбкой ответил он, рассматривая чеканку в своей ладони.

Так он познакомил Радэка со своим ужасным чувством юмора.

По специальности он был инженером сверхсветовых силовых установок. Он лучше всех на борту знал, как работает Умножитель Алькубьерре. Он лучше всех понимал принципы, по которым это устройство выворачивает пространство вокруг корабля наизнанку. И он лучше всех осознавал, что эта почти магическая диковина являлась отпрыском человеческого разума. Возможно, если бы его монетка сделала в воздухе один лишний оборот, он бы и сам занимался сборкой подобных вещей. Он чувствовал, что у него бы это вышло. Он верил в свои силы и ничуть не меньше верил в силы окружающих его людей.

Он практически верил, что принадлежит к расе богов.

Ему было комфортно от этой мысли, а затем все потихоньку начало катиться к черту. Дурное предчувствие настигло его еще на подходе к шлюзу. Он бесчисленное количество раз чинил поломки и устранял неисправности, но еще ни разу не сталкивался с проблемой, которая была частью чьего-то преступного умысла. Эту проблему можно решить, но совершенно не ясно, к чему это может привести. А что самое ужасное, у Эмиля просто не было других вариантов. Он словно бы падал во тьме и не знал, когда и какая именно поверхность остановит его падение. Он слишком многого не знал.

Встав перед стендом со скафандром, он выловил взглядом свое тусклое отражение, сплющенное изгибом поликарбоната, и попытался собраться с мыслями. Он без запинки повторил все, что ему предстояло сделать, и готов был поклясться, что всю эту «осложненную процедуру» он способен выполнить с завязанными глазами.

«Все довольно просто».

Воздух затрясся в металлическом звоне, и заиграл стробоскопом блеск серебряной чеканки. Эмиль не знал, зачем он подбросил монету на этот раз. Возможно, он хотел успокоить себя иллюзией выбора, но если поначалу мысли в его голове текли с вязкостью холодного рапсового меда, связанного восковыми сотами, то мгновение спустя полетели перед глазами сумасшедшими диапроекциями, и все они были лишены всяческого смысла. Это была секунда ясности, из которой ничего не было ясно. Это было будущее, о котором ни он, ни его монета, ничего сказать не могли. Молниеносным змеиным выпадом его рука поймал монету в полете и спрятала ее обратно в карман.

Более он не чувствовал власти над своей судьбой.

«Все довольно просто», — еще раз повторил он про себя, с неохотой надевая скафандр.

Все, что произошло с его кораблем за последнее время, было чередой осмысленных поступков, которые не вязались друг с другом в четкую цепочку последовательных действий ради достижения какой-то цели. Это говорило лишь об одном — цепочка еще не была завершена. Кто-то хотел, чтобы экипаж проснулся преждевременно. Кто-то хотел, чтобы они заметили неисправности. Возможно, кто-то даже хотел, чтобы они заметили отклонение от курса, чтобы произошло то, что происходит прямо сейчас. Чем больше Эмиль об этом думал, тем четче видел ниточки, за которые его дергает чья-то невидимая рука, и один вопрос занимал в его разуме почетное место — зачем злоумышленнику доводить все до отключения контроля доступа?

Что это ему даст?

Доступ? Хорошая теория, разбивающаяся вдребезги о факт того, что у злоумышленника и так было достаточно власти, чтобы разморозиться раньше времени и скорректировать курс корабля. Это уже была не просто чья-то ошибка в навигации. Состав развернулся ровно на сто восемьдесят градусов, и сомнений не было — теперь буксир Ноль-Девять снова летит на Фриксус.

Напарник подоспел с небольшим опозданием и отпустил легкий кивок головы. Этот жест мог означать что угодно, но когда он срывался с шеи Густава, он мог значить еще больше. Густав избегал лишних слов, словно старался довести свой язык до атрофии. В те редкие моменты, когда он что-то произносил, было ясно, что у него это неплохо получается. Он старался пережевывать каждое слово тщательно, словно говорил в такт ржавому механизму, с трудом поворачивающемуся в его голове. Он производил впечатление человека, у которого головной мозг отдавал все свободные ресурсы спинному, и Эмилю в свое время пришлось вытащить из него клещами аж полсотни слов, прежде чем убедиться, что на самом деле это не так. Густав был труден в общении, и невольно напрашивался вопрос, как такого человека вообще могли допустить до работы на буксире? Он не выдавал в себе склонности к конфликтам, излишней назойливости или нехватке дисциплинированности. Напротив, по этим параметрам он с блеском проходил. Вот только для такого человека пришлось бы набирать отдельный экипаж, способный не сойти с ума рядом с этим роботом в человеческом обличии.