Чтение онлайн

О том, какое значение имели появление русского флота в Средиземном море и Чесма, отлично сказано и в записке главы тайной дипломатии Людовика XV графа Брольи, составленной в 1773 г. В частности, он указал в ней на ту роковую ошибку, которую совершил герцог Шуазель, допустив русских в Средиземное море. Хотя здесь граф, безусловно, лукавил. Он не мог не знать, что именно Шуазель предлагал принять все возможные средства, чтобы не допустить русский флот в Средиземное море. Но король решил иначе. Таким образом, судя по содержанию памятной записки Брольи, речь идет о критике всех последних действий внешней политики французского руководства, приведшей к поражению Турции и ослаблению позиций Франции. Сам же Брольи указывал, что Шуазель должен был попытаться договориться с Англией об объявлении Средиземного моря нейтральным, а в случае отказа Британии без колебаний направить в Архипелаг французский флот и помочь туркам разгромить русских. Но этого сделано не было. Кстати, именно появление русского флота в Средиземном море в итоге и поставили в вину Шуазелю, когда отправляли его в отставку в конце 1770 г.

После Чесмы уже далеко не все и английские дипломаты добросовестно проводили русофильскую политику своего кабинета. Так, английский представитель в Константинополе Мюррей начал серьезно беспокоиться по поводу русских побед, опасаясь за английские позиции в морях Леванта. Более того, в 1772 г. он даже открыто поощрял турок к продолжению войны.

Все же позиция Лондона осталась благожелательной для России. Причина этого была банальна. Наибольший удар после Чесменского погрома получила Франция — пострадала ее обширная торговля в турецких владениях. «Торговля совершенно приостановилась на Леванте, французы очень пострадали, турки сильно разъярены против них за то, что французы втравили их в эту войну. Турки их грабят и крайне дурно с ними обходятся: на Мистре и в Морее у французов была очень выгодная торговля, но теперь она разорена, ни одного французского корабля не видно теперь на Леванте», — не без злорадства указывалось в английских документах.{1218} Тем не менее, далее там отмечалось: «Турки также очень разъярены и против англичан, полагая, что не только французы являются причиной русского появления в турецких морях, но что большинство офицеров и солдат на борту русских судов — англичане. Эти сведения, как я слышал, усердно распространяются французами».{1219}

Таким образом, британский кабинет мог усмотреть в Чесменском событии две стороны: отрицательную и положительную. С его точки зрения, плохо было то, что Екатерине так блестяще удалось это головоломнейшее предприятие — перебросить из Балтийского моря в Архипелаг большой флот и уничтожить дотла весь прекрасно вооруженный и многочисленный флот Турецкой империи; нехорошо было и то, что появление Орлова сопровождалось смутами и восстаниями в Морее и других местах, населенных христианскими подданными Порты. Но зато очень хорошо было то, что русскому флоту в Чесменском сражении удалось одним ударом совершить в высшей степени важное для англичан дело: разорить французскую торговлю, создать почву уже не только для антигреческих, но и для антифранцузских погромов, прочно поссорить турок с французами и тем облегчить англичанам их дальнейшую неустанную политическую и экономическую борьбу с ненавистными французскими конкурентами на всем Леванте. Что турки на первых порах были раздражены и против англичан — полбеды. Англичане знали, что они несравненно менее скомпрометированы перед турками, чем французы, в столь несчастной для Порты войне, и что турецкий диван это хорошо знает. Такие последствия Чесменской победы ничуть не подрывались опасениями, что русские победители заменят собой французов: русские не были для Англии, переживавшей гигантский промышленный переворот, сколько-нибудь серьезными соперниками на торговом поприще. Особенно это относилось к Морее, Малой Азии, к морям, омывающим южные владения Турции, где и действовал Орлов со своей эскадрой. Если бы Орлов угрожал Константинополю, если бы речь шла о непосредственном уничтожении Турции как самостоятельного государства, тогда, конечно, положение изменилось бы. Но этого еще не было и в помине, таким образом, для Англии указанные положительные и отрицательные стороны Чесменской победы более или менее уравновешивались. И английский посол лорд Каткарт даже с некоторым сочувствием писал из Петербурга своему начальнику, статс-секретарю иностранных дел графу Рошфору, донося ему о настроениях при русском дворе в сентябре 1770 г.: «Храбрость, образ действий, решительность, обнаруженные русским адмиралом и его офицерами и моряками в таком новом для них случае, очень усиливают чувство удовольствия, которое императрица испытывает по поводу полного успеха всех частей этой операции». В этой несколько неуклюжей, но многозначительной английской фразе («the complete success of every part of the operation») лорд Каткарт хочет явно выразить мысль, что русская победа не только в том, что Ибрагима-пашу пустили ко дну со всем турецким флотом, но и в том, как русским удалось создать, вооружить, пустить в очень далекое, опасное плаванье большой военный флот, как удалось подготовить дееспособных командиров, моряков, артиллеристов, наконец, как удалось возжечь пожар восстания на юге Балканского полуострова.{1220}

Кстати, после Чесменской виктории Россия впервые услышала понятие «европейские интересы». 21 июля 1770 г. А.Г. Орлов получил письмо от находившихся в Смирне европейских консулов, в котором говорилось, что «8 июля народ и войско в Смирне, будучи приведены в бешенство и отчаяние вестию о Чесменском деле, бросились на греков и побили их великое множество; два европейца были также убиты. Возмущение это навело ужас на всех европейцев; большая часть франков искали убежища на кораблях, иные заперлись в своих домах; торговля прекратилась. По прошествии нескольких дней тишина, кажется, восстановилась, торговля начала опять приходить в движение; но страх приближения русского флота несказанно тревожит души европейцев, ибо этот ужасный час будет началом убийства и грабежа подданных европейских государей и конечно разрушения их торговли».{1221} «Эта грозная крайность, — писали консулы, — побудила нас уполномочить и послать к В. С. депутатов с изъяснением такого опаснейшего нашего состояния и с просьбою не обращать победоносное оружие Е. И. В. на этот торговый город, на который должно смотреть не как на неприятельское место, а скорее как на колонию, основанную разными нейтральными государствами; разрушать их торговлю и приносить их подданных в жертву российская императрица, конечно, не пожелает…».{1222}

На это А.Г. Орлов ответил следующее: «Последуя высочайшему благоволению, исполняю закон, мною никогда не нарушаемый, чтоб подавать во всякое время всевозможное вспоможение народам, не только с нами союзным, но и нейтральным. Сии суть и всегда будут непременные правила моего поведения. Как скоро я услышал о возмущении, приключившемся в Смирне, отложил намерение идти на оный город для сей одной причины, чтоб приближение нашего флота не распространило более распутства и беспорядков… Я также весьма рад был бы согласиться на все то, что вы от меня требуете, если б не препятствовали тому разные причины: могу ли я безо всякого с другой стороны договорного со мною согласия ответствовать за то, на что неизвестные обстоятельства впредь меня побудят? Что же вы хотите меня уверить против принятых всеми понятий, что город Смирну должно почитать больше селением, основанным разными европейскими народами, нежели местом неприятельским, сие мне кажется непонятно. Сему вашему правилу последуя, должно бы мне и самый Царьград почитать таковым же, а по нем и все прочие приморские города, под владением турецким находящиеся, в которых есть несколько жительств народов европейских. Что касается торговли, будьте совершенно уверены: доколе флаг Е. И. В. будет на сих морях владычествовать, вы должны совершенно надеяться на защищение ее, чему вы уже ясно видели доказательства, лишь бы только в торговле сей ничего противного не было законам войны…».{1223} Екатерина II осталась очень довольна таким ответом А.Г. Орлова, написав ему: «Начертали вы здесь душу свою. Мы давно ее знали, но теперь весь свет не видит и ей справедливость отдает».{1224}

Интересный эпизод. Воочию проявилась склонность европейцев к двойным стандартам: можно воевать между собой, не считаясь с нейтральным статусом других стран, и это объявляется правильным и законным. Но как только возникает угроза таких действий со стороны других — начинаются разговоры о нарушении неких международных законов. Ну а Россия, как всегда, провозгласила моральную концепцию ведения войны.

В завершение отметим, что огромное впечатление произвела Чесменская победа и в Петербурге. «Ничего знаменитее, кажется, в той стороне быть не может. Дивен Бог в чудесах своих! — писала Екатерина II Румянцеву. — Мало в свете слыхано подобного было. Мы 14-го числа сего месяца (сентября. — Авт.) Богу приносили благодарение, а на другой день была соборная панихида Петру Великому, основателю флота и первому виновнику сей новой для России славы. Мы плодом его трудов пользуемся; наш флот подобен Исааку, который, женясь 70 лет, оставил потомство, кое ведется и до сего дня; и наш флот после семидесяти лет его основания покрылся славою, коя, дай Боже, да продлится долее, нежели потомство Исааково».{1225} А.Г. Орлову же Екатерина II написала: «Лаврами покрыты вы, лаврами покрыта и вся при вас находящаяся эскадра».{1226}

Не менее интересен и более подробный рескрипт императрицы Ф.Г. Орлову: «Скажу вам о нас мысли разных народов. Сначала никто не хотел верить, чтоб мы дошли до сего места, а еще менее, чтоб атаковали нашего неприятеля. Все думали: пошатавшися де по морю и ничего не сделав, назад возратятся. Узнали теперь свою ошибку. Открыли глаза, не знают, что думать и что делать, с удивления все окаменели… Только то знаю, что все кричат, робеют и удивляются проворству Кабинета полуночного».{1227}

Разгром турецкого флота в сражениях при Чесме 24–26 июня 1770 гг. открывал для русского флота большие возможности. А.Г. Орлов справедливо решил развить успех. Свою следующую задачу он указал в письме Екатерине II уже 28 июня 1770 г.: «…Ныне же не остается мне другого, кроме как стараться запереть подвоз в Царь-град и стараться еще, если можно, возвратить государству издержки, употребленные на сию экспедицию (курсив наш. — Авт.)… Чрез взятых пленников получено известие, что в Константинополе есть еще три большие корабля, два строятся в оном, два в Родосе, два в Митилине и пять из александрийских больших купеческих судов, велено вооружить поспешнее. Ежели б и все оные были готовы и соединились, не думаю, чтоб могли воспрепятствовать положению вновь сделанному. Не опасны уже мне морские турецкие силы (курсив наш. — Авт.){1229}.

Как следствие, уже 28 июня от Чесмы к Дарданеллам вышла эскадра Д. Эльфинстона в составе 3 линейных кораблей и 2 фрегатов,- которая 15 июля установила блокаду Дарданелл. Более того, в этот день Д. Эльфинстон с эскадрой, преследуя турок, даже вошел в пролив, где, по словам Н.Д. Каллистова, стал на якорь посреди него и демонстративно под огнем батарей с обоих берегов приказал играть музыкантам и бить в литавры и барабаны. Сам же контр-адмирал сел с офицерами пить чай на палубе.{1230} При этом русские корабли не отвечали туркам ни единым выстрелом. Затем эскадра Эльфинстона еще несколько раз входила в устье Дарданелльского пролива, но каждый раз возвращалась обратно.

Тем временем остальные силы русского флота, которые Орлов также разделил на две части (под своим командованием и командованием Г.А. Спиридова), направились к Лемносу, который А.Г. Орлов хотел превратить в опорный пункт флота у Дарданелл. [182] 19 июля оба этих отряда сосредоточились у Лемноса и вскоре приступили к осаде крепости Пелари, которая, однако, затянулась.