Чтение онлайн

— Мне Вас ждать, ами Эргон, или другими делами могу заняться?

Это было не менее неожиданно, чем недавнее открытие, я растерялась и почти дословно повторила его последние слова:

— Можете заняться.

На несколько мгновений мне показалось, что сезон неожиданностей открылся и для капитана. Он вышел и молча хмуро смотрел на меня те самые несколько мгновений. Скоротечных. Вместе с ними утекло и «показалось». Ну да, удивить Сартара такой мелочью… Его ничем не удивишь.

— Дорожка препятствий в Вашем распоряжении, Эргон. Составите компанию подруге. Два часа. За что, понятно?

— Понятно, — от вздоха я удержалась, вздыхать при капитане — добавить себе еще час. — Нарушение субординации.

Он отрицательно покачал головой, но смилостивился, дал подсказку:

— Почему Вы это сказали?

— Растерялась. Вы так неожиданно появились… Ну и вот…

За честность я была вознаграждена определением своего проступка:

— Неумение быстро реагировать на неожидаемое действие и держать себя в руках, — и великодушным: — Можете считать, что нарушение субординации я не заметил. Выполняйте. О выполнении доложить мне лично.

Мэлавиата все же не уложилась с поисками медальона в отведенное время и наматывала круги на дорожке. Компания у нее уже была. Райнар ни в чем таком сегодня отличиться не сумел, но не мог же он просто смотреть, как Мэла бегает по бревнам и уклоняется от заклинаний? Не мог. И меня в качестве замены себе не принял. Так мы втроем и добегали, допрыгали и доползали все полученное до последней минуты под аккомпанемент хлопков, тресков, взрывов и прочего шумового сопровождения и «мрачнюгу поднебесную», поминаемую Райном на каждом круге. Мрачнюгу мы еще и потом слушали, пока выравнивали дыхание и себя в порядок приводили.

Девятый год первого цикла третьей эпохи побед второй эры освободителей (3048 год по старому летоисчислению)

— Поднебесная мрачнюга, — размеренно, словно пробуя на вкус, повторил Сурдив, отстраняя Диникса.

— Не, — усач с шевроном Черного корпуса, теперь, когда подошел, его получилось увидеть, опять пьяно гыкнул и поправил: — Мрачнюга поднебесная. Кололи одного… — он не стал договаривать, лишь сплюнул на пол, демонстрируя все свое презрение к неизвестному допрашиваемому, продолжил: — Ему уже без надобности, бэс ее без языка скажешь, а язык-то выдрали. А кюрисово словечко я прибрал, не пропадать же добру, — и захохотал над собственной шуткой.

От паров перегара, вырвавшихся вместе с хохотом, генерал отшатнулся и рукой перед носом помахал. Нормальная реакция. После десятка протрезвляющих процедур для него сейчас запах алкоголя хуже казарменной вони. Жаль, что мозги эти процедуры не отшибали.

— Кололи, говоришь? — переспросил Сурдив раздумчиво и якобы одобрительно, и с обманчивым безразличием уточнил: — Кто переводил?

— Гы! — в который раз возрадовался чему-то усатый. — Переводил! Кто ж чернокорпам бабу даст, если сами не возьмем?

И очередная порция пьяного гогота, массово поддержанная с интересом внимающими занимательной беседе орками. А это уже крупные неприятности для Мустила, он ответственный за «тихий щит», не ставить который, судя по всему, приказа не было. Судить же было по чему: и по багровеющему лицу генерала, и по зеленеющему с той же скоростью лицу адъютанта. Все-таки усталость — это усталость, многое сбивает даже в отработанном механизме. Почти сутки на ногах и в напряжении отразились на всех. «Тихий щит» вырос в рекордные сроки, вызвав одинаковое разочарование на физиономиях орков и Скользкой Кли, лишенных возможности продолжать внимать захватывающему спектаклю.

— Как допрашивали? — не отстал от усатого Сурдив.

— О! — тот даже палец воздел. — Эт я хорошо помню. Первачом — на штыках, вторым ходом — на мокряках растянули, затем…

— Как понимали, что он отвечает?

Усатый мог гордиться. Не каждому удавалось вывести главнокомандующего из себя. Тут тоже, конечно, сказались и усталость, и напряжение, и отрезвления, и промах адьютанта, но все же. Довести Сурдива до повышенных тонов — серьезное достижение. Еще большой вопрос, кому принадлежит заслуга в пятнистой красноте на генеральских щеках. Усач своих достижений не оценил, но приумножил, радостно отчитавшись:

— Так он не отвечал. Матерился и мычал. Мычал — эт потом, когда болтать уже не мог, — и, хлопнув себя по коленям, согнулся в новом приступе хохота, словно понял, наконец, чего от него генерал добивается. — Хлит! Так он же не бэсов тугдолашка был, нашенский, перебежчик. Чего его переводить-то?

Сурдив после этого будто потерял к нему всяческий интерес. Будто. Диникису распоряжение проверить усатого и сказанное им отдал. Что-то ему в этой истории не нравилось. Мне в ней не нравилось все.

Лошади личного выезда главнокомандующего на нашем фоне выглядели неприлично бодро, перебирали тонкими ногами, косились на мохнатых сородичей у костров, ржали. Те отвечали им. Беззвучно. У орочьих лошадей нет голосов, лишь рванные шрамы под густой шерстью, проросшие блеклыми побегами молчальника. Что сок его кратковременно парализует голосовые связки знали все, зеленокожие сумели продлить кратковременность до бесконечности — научились вживлять траву в плоть. Киллитенс время от времени задавался целью повторить их опыт, создать своих немых животных… и не животных. Не удавалось. Подопытные гибли на первых стадиях эксперимента, а орки секретами мастерства любого направления делиться отказывались.

Безмолвие лошадей сторицей восполняли орочьи женщины. Эти перекрикивались так, что куда там их мужчинам. Гомон их казался бессмысленным шумом, но в общем гвалте зеленокожие дамы прекрасно ориентировались, успевали и новостями обменяться, и наиважнейшие вопросы обсудить, и от разведенных перед таверной костров не отойти.

Своих традиций орки придерживались неукоснительно, за нарушение карали жестко, потому нарушали редко, до степени «никогда», нравились им обычаи или претили. А предписанная кем-то из предков «В дом войдешь — очаг его хранить станешь» женщинам их откровенно приходилась не по нраву. Именно женщинам. Послание это на Больших камнях было вытравлено соком чивиндры, и стало быть, к мужской части отношения не имело, касающееся их высекали топором. Так что ни в какие строения зеленокожие дамы не входили. Вдруг, там очаг обнаружится, что тогда делать? Не хотели вечные кочевницы себя к одному месту привязывать, а как иначе хранить нечто, как ни будучи с ним рядом?

Сопровождать орков в походах никакие послания их женской половине не предписывали, в набеги ходили они по собственной воле, в такие же, как сейчас, — по воле мужчин. Должен же кто-то обеспечить быт и скрасить время на привале. Путь у большинства посланников выдался неблизкий, орочьи племена бродили по всей Мелонте, иным до станций перехода дня три-четыре добираться лошадиным ходом. Как тут без женщин?

А вот чтобы с собой ребенка притащили, я первый раз видела. Особой нежности и трепета к детям орки не питали, лаской не баловали и в суровую жизнь из-под материнской опеки выставляли быстро. Окреп немного, с лошади не валится, оружие в руках удерживает — готов к самостоятельности. Различий по полу особых не делалось и послаблений для девочек никаких не было, как не было в орочьем языке отдельного слова для женщин. Орык и орык, все. Однако, к битвам и походам до определенного момента своих малолетних зеленокожие все же не допускали. Не из-за заботы — из-за неумелости и слабости, лишняя обуза им была не нужна. Сейчас же у одного костра сидела совсем девчонка, маленькая, едва ли выше пояса взрослым, но в полных доспехах и с топором не по росту. И с отчаянным вызовом в глазах.