Чтение онлайн

– Говорят, клин клином вышибают, -задумчиво протянул Константин Алексеев.

Это было как приглашение к разговору. Но его не продолжили - все уставились на Костю: начал, мол, так договаривай.

– Я его своим старым способом подловлю...

Но подловить "зета" Алексееву не удалось. Во второй день его сбили. В паре с Катровым он вел затяжной бой с шестеркой "мессершмиттов", пытавшейся прорваться к нашим штурмовикам. Тут главное было не сбивать, а сковывать инициативу противника. А Катров не выдержал - погнался за оказавшимся впереди него "мессером". Немцы этого только и ждали. Пара Me-109 устремилась в атаку на Костю. Алексеев попытался их отсечь, но его зажали с разных сторон две других машины и подожгли. Это спасло Катрова, а Костя Алексеев с обожженной и раненой ногой лежал теперь в лазарете 35-й батареи и дожидался вместе с другими ранеными эвакуации.

– Жаль, глупо получилось, - горевал Алексеев. - В эскадрилье так мало осталось летчиков - и на тебе.

– Глядишь, еще бы нескольких сшибли, - сочувственно сказала медсестра.

За год войны вряд ли у какого истребителя был такой счет, как у Алексеева. Сбил он к тому времени одиннадцать вражеских самолетов лично и шесть в паре с другими летчиками. В черноморской авиации он был первым.

Мне проклятый "зет" тоже не давался.

Ермаченков мне сочувствовал:

– Сегодня не догнал, завтра догонишь. Заберись еще выше, тысяч на пять. И увидишь его раньше, чем он тебя. Может это сам фон Рихтгофен балуется. Понял? А теперь отойдем, потолковать надо.

– Что ты скажешь, Авдеев, если я подброшу тебе с Кавказа стреляных ребят?

– Скажу, Василий Васильевич, что никакого пополнения присылать не нужно. Напрасные жертвы. Целой эскадрильи вместе с командованием хватило всего на два дня.

– Если я тебя правильно понял, ты предлагаешь воевать остатками до последнего самолета.

– Не знаю, товарищ генерал, вам виднее.

– М-да, - Ермаченков потер кулаком свой подбородок. - Задачу ты мне задал. Но без истребительной авиации... Нет. Можно б, конечно, по всем частям собрать самых опытных, тех, кто в Одессе или под Перекопом воевали и выписались после ранений из госпиталей, но это долгая песня. Придется вызвать сюда эскадрилью капитана Нихамина. Он подлечился, отдохнул. На Херсонесе бывал - привыкать ему не придется. А то скучает в Анапе.

В три часа ночи меня растолкал дежурный телефонист.

– Вас к телефону. Командующий.

У меня оборвалось все внутри. Зачем в такую рань?

– Гвардии капитан Авдеев у телефона. Здравствуйте, товарищ генерал.

– У тебя коньяк есть? - спросил Ермаченков.

– Какой коньяк? - недоуменно пролепетал я. Сначала даже подумал, что это Губрий разыгрывает.

– Коньяк, который пьют! -Нет, это голос генерала. - Ну пять, три звездочки? А водка? И даже шампанского нет? Какой же ты герой после этого, -рассмеялся Василий Васильевич. Меня бросило в жар. - От всей души поздравляю тебя с высоким званием Героя Советского Союза! Только сейчас сообщили из Москвы, что час назад подписан Указ... Тебе и Алексееву присвоено звание Героев Советского Союза.

Трубка заглохла и я понял, что командующего на проводе уже нет. А когда поднял глаза, увидел при свете коптилки выжидающе улыбающегося батьку Ныча...

Говорят, что если везет, то подряд.

На другой день мне удалось встретиться с "зетом".

Уже наступал вечер.

Идя от Севастополя, я неожиданно увидел над нашим аэродромом ненавистный рыжий фюзеляж.

Я молил всех богов, чтобы не отказал мотор и оружие, не упала скорость, ничего не случилось.

Дело здесь не в личных качествах и свойствах: "зет" стал моим кошмаром, моей навязчивой идеей, символом всего, что я люто ненавидел.

Только бы не упустить, не спугнуть раньше времени! - Стремительно набираю высоту и также стремительно иду на сближение.

До сих пор я не знаю, что сыграло здесь решающую роль: то ли "зет" сплоховал, то ли моя атака оказалась действительно мгновенной, только в скрещении нитей прицела я, наконец, не без доли злорадства, увидел "своего" "рыжего".

Залп. Второй. Третий.

Самолет проносит мимо.

Оглядываюсь: "зет", оставляя за собой шлейф дыма, стремительно уходит к своим.

Разворачиваю машину. Но поздно: навстречу мне ринулась стая "мессеров". Здесь стало уже не до "зета"...

До сих пор я не знаю - сбил я его или нет. И был ли это сам генерал фон Рихтгофен или кто-либо из его приближенных.

Только "зет" больше не появлялся. Напрасно мы искали в небе его грязно-рыжую машину,

Братство по оружию

Киплинг написал когда-то песню о солдатах, идущих, бесконечной пустыней, когда "только пыль, пыль, пыль от шагающих сапог, и отдыха нет на войне..."

Любая пустыня показалась бы раем по сравнению с огненным адом Севастополя...

Горючее почти на исходе, я пытаюсь зайти на посадку - не могу; смерч огня бушует над аэродромом. Кажется, те же самые "мессеры" висели здесь и сегодня утром, и вчера, и позавчера.

И те же столбы дыма и земли, поднимаемые тяжелыми фугасками.

Та же пляска огня и металла.

Интересно, как бы рассказал о таком Киплинг...

– Сергей, что ты думаешь делать после войны?

– Ты хочешь сказать, что другие будут делать?

– А ты что - сам себя к смерти приговорил?

– Причем тут приговорил... Простая военная арифметика. И немножечко соображения. Видишь ли, мы с тобой старые "херсонесцы". Сколько таких осталось? Раз, два и обчелся. Бежать отсюда, насколько я соображаю, ни ты, ни я не собираемся. Значит - каждый день в бой... А арифметика тут простая, - он кивнул на небо. - Видишь эту карусель...

Над Севастополем крутилась "воздушная карусель":

три наших "ястребка", словно заговоренные от пуль и снарядов, мотали нервы двум десяткам фашистских истребителей.

– У них, сволочей, превосходство... И никуда от этого не уйдешь. Сегодня повезет, завтра повезет... Но не может же везти бесконечно.

Словно в подтверждение его слов от дерущейся группы с грохотом, оставляя сизый, все более чернеющий след, отвалил "мессер". И, как будто в догонку за ним, пошел советский самолет.

Издали казалось, что он преследует гитлеровца. Но вот по фюзеляжу его побежали желтые языки пламени. На секунду-другую он повис, завалив нос, а потом стремительно ушел в последнее свое пике.

– Так рано или поздно должно случиться, - второй летчик помолчал.Бояться этого глупо. Я, например, не боюсь. На войне может сложиться такая необходимость, когда нужно сознательно умереть... Только продать свою жизнь, конечно, нужно подороже. Иначе такая гибель- преступление и перед своей совестью и теми солдатами и матросами, которые дерутся на земле. Ведь каждый сбитый "мессер" или "юнкерс" - им облегчение. А у них там - ад... Сам видел...

– Никто не говорит, что нужно дураком пропадать... Но все же я завидую, Сережа, тем, кто доживет...