Чтение онлайн

Но экономическое положение самой Финляндии не позволяет сидеть долго сложа руки и ждать у моря погоды; если в результате хотя бы и самого интенсивного товарообмена вывоз все-таки будет составлять всего одну треть ввоза и марка будет продолжать падать, то от этого последует неизбежное повышение цен на внутреннем рынке с неизбежными требованиями о повышении заработной платы, забастовками, локаутами и сокращением производства.

Единственный выход отсюда – открыть возможно скорее ворота в России, очистить Петроград как ближайший к Финляндии центр от большевиков и тем заложить прочный фундамент для повсеместного устранения Советской власти и постепенного возрождения России.

Таков приблизительно был ход мышления торгово-примышленного класса Финляндии или наиболее просвещенной его части, незатуманенный националистическим угаром, ранней весной 1919 года, т. е. вскоре после моего приезда в Гельсингфорс. Развитию этой мысли способствовали, конечно, еще некоторые весьма веские соображения внутреннеполитического характера, по преимуществу классового происхождения.

Финляндцы рассуждали так:

– До тех пор, пока в России продержится советский режим, финляндский пролетариат неизбежно будет агрессивен. Правда, в настоящую минуту, когда у него еще не залечены раны от недавнего жестокого поражения, которое он понес от Маннергейма, он как будто «смирился» и даже собирается участвовать в выборах на легальных началах. Но где гарантии, что с дальнейшим упрочением Советской власти в России финские рабочие массы вновь не окрепнут духовно и физически? Где гарантии, что Ленин вновь не спровоцирует их на выступление и в этот раз не поддержит их всеми имеющимися в его распоряжении средствами? Кто нам тогда поможет? Не немцы ведь, которые теперь сами вынуждены отбиваться всеми силами от спартаковской волны, грозящей их захлестнуть? А избавились бы мы в свое время от коммунистического правительства в Гельсингфорсе, если бы в напряженнейший момент борьбы под Таммерфорсом в апреле 1918 года германские дивизии фон дер Гольца не высадились поспешно в Хаттгэ и не ударили в тыл красным батальонам. Помогут ли нам в подобных же условиях англичане, французы или американцы?

А Финляндия – ключ от европейских ворот для большевиков; это для них окно в Европу через Скандинавию. Мыслимо ли, чтобы они навсегда отреклись от захвата такого лакомого куска? Мыслимо ли, чтобы финляндские рабочие массы вообще не находились в состоянии постоянного коммунистического брожения, если под боком у них находится такой мощный очаг пропаганды, как Петербург?

Отсюда – другой повелительный вывод о необходимости для Финляндии участвовать так или иначе в изгнании большевиков из Петербурга – и чем скорее это осуществится, тем лучше для самой Финляндии. Hannibal ad portas… [7]

Когда же сторонникам этих идей другие буржуазные мыслители и политики, приверженцы «теории гниения», указывали, что в России, мол, возможен только либо Ленин, либо царь, что если Ленин будет убран при содействии финляндских штыков, то на трон воссядет… Кирилл Владимирович (он жил тогда в Гельсингфорсе, и его часто встречали в ресторане Socitetshuset) и над независимостью Финляндии вновь будет поставлен крест, когда торгово-промышленников запугивали этой перспективой, они обыкновенно отвечали43:

– Все что было – было. Мир теперь не тот, каким мы его знали до войны, и если вся Европа, вся Вселенная видоизменялась до основания, то почему предполагать, что Россия, пережившая кроме войны еще и социальную революцию, избегнет общей участи и вернется обязательно к старому царскому корыту? Напротив, в России победа обеспечена именно за демократией, а с русской демократией мы споемся. Надо только помочь ей победить в тяжелую для нее минуту. Для этого нужно участвовать с соблюдением определенных гарантий в изгнании большевиков из Петербурга…

Справедливость требует отметить, что эти мысли «интервенционистов» находили живой отклик в целой массе общественных элементов, не имевших прямого отношения ни к организованному торгово-промышленному классу, ни к демократии. Мы подходим здесь к так называемым «активистам» – сторонникам решительных действий против большевистского Петербурга coute que coute [8] . Они рекрутировались главным образом из представителей военной среды, офицеров русской и германской службы, унтер-офицеров, добровольцев – участников прошлогоднего похода Маннергейма на коммунистический Гельсингфорс, студентов, «егерей», о которых мы уже упомянули, и просто из авантюристов-головорезов, которые побывали уже на южном берегу Финского залива – в Эстонии – и там дрались с большевиками.

Вот эти элементы явно недовоевали. Перспектива бить большевиков радовала их сердца quand мёме [9] . Они готовы были подраться в Восточной Карелии, у Печенги, под самыми Петербургом – лишь бы подраться. «Идеология» их не интересовала; в худшем случае отдельные их представители втайне мечтали, что в общей суматохе, если только Петербург окажется взятым с помощью финляндских батальонов, от России, пожалуй, можно будет урвать Восточную Карелию и пришить ее к Финляндии вместе с Печенгой. Не станет же новая Россия цепляться за эти пустяшные куски…

Они имели широко разветвленные нелегальные организации, строго дисциплинированные и снабженные богатыми финансовыми средствами. В отдельных случаях и в определенные периоды они располагали целыми отрядами легионеров, оружием, снабжением и продовольствием. Укажем, например, на поход вождя «активистов» полковника Элвен Грейна на Лодейное Поле, что между Петербургом и Петрозаводском, от начала мая 1919 года. Как известно, «идейно» этот поход, предпринятый с помощью 1500 человек, вопреки явно выраженной воле тогдашнего финляндского правительства, обосновывался необходимостью помочь восставшим карелам и обеспечить за Восточной Карелией право на самоопределение. Благодаря этой вывеске возможность репрессивных правительственных мер была исключена априори, общественное мнение страны высказывалось определенно за Элвен Грейна, бывшего «героя» Гражданской войны год тому назад, взявшего Выборг штурмом и беспощадно расправившегося там с остатками красной финской армии.

Кроме того, «карелы» были тогда в моде в Финляндии, никто не допускал даже сомнений в том, что это – подлинные финны, хотя фамилии карелов – Иванов, Сидоров и Петров – странно как-то звучали. Но Элвен Грейн, несомненно, метил дальше Восточной Карелии, обрушившись внезапно на железнодорожную линию Петербург – Петрозаводск. Он знал, что на южном берегу залива, между Нарвой и Гатчиной, так называемый русский Северный корпус, преобразованный спустя несколько месяцев в Северо-Западную армию и стоявший до тех пор на эстонской территории, готовит свой знаменитый «майский» набег на Петербург под командой Родзянки44 и Дзерожинского45. Надо было протянуть ему руку через залив и отвлечь внимание большевиков диверсией по линии Званка – Лодейное Поле – Петрозаводск. В случае удачи, наконец, финляндское правительство могло бы оказаться втянутым в дело автоматически без всякого объявления войны и без широкой подготовки общественного мнения.

К несчастью для Эльвен Грейна, его план отцвел, не успев расцвести. На южном берегу залива Родзянко скоро был разбит, не дойдя даже до Гатчины, Булак-Балахович застрял со своей конницей в Пскове, занявшись там массовым террором без суда и следствия, а с восстанием знаменитой Красной Горки, что против Кронштадта, вышла путаница. Форт этот, как известно, восстал, направил свои пушки против кронштадтских батарей, которые в первую минуту тоже изъявили готовность присоединиться к восстанию, но извне никто не подходил к Красной Горке, чтобы «снять» гарнизон и использовать его мощные батареи для продолжения борьбы. Правда, какая-то рота никому в крепости неведомых «ингерманландцев» явилась однажды за получением «ключей», но ее встретили недоверчиво, пожалуй, даже недружелюбно; хотели видеть русских, т. е. отряды самого Родзянки, с которыми существовала некоторая связь, или, по крайней мере, какие-нибудь «мандаты» от него, а у ингерманландцев мандатов быть не могло просто потому, что несколькими днями раньше в разгар боев Родзянко бесцеремонно выбросил из своего кабинета начальника ингерманландского батальона, который доселе сражался под его общим командованием. Этот «чухонец» просил Родзянко дать ему на фронте особый участок в районе, населенном ингерманландцами, т. е. между Ямбургом и побережьем. Бравый генерал усмотрел в этой просьбе покушение на «единую и неделимую» и выбросил вон начальника отряда…

В свою очередь, Элвен Грейн тоже не добился сколько-нибудь ощутительных результатов в своем походе на железнодорожную линию Петербург – Петрозаводск, который угрожал отрезать большевистскую мурманскую армию от всякого сообщения с Россией и скоро вынудил бы ее пойти на капитуляцию перед войсками генерала Миллера, медленно продвигавшегося тогда с севера на Петрозаводск при поддержке союзных войск под командой английского генерала Айронсайда. Элвен Грейн взял было Лодейное Поле, но скоро вновь отдал его большевикам, которые, как опыт показывает, после нервного замешательства и отчаянного бегства всегда как-то умеют приходить в себя, и, просидев еще некоторое время в захваченной им области, бесшумно вернулся к исходному положению. Кампания была закончена. Только на севере от Петрозаводска, вдоль железнодорожной линии, отдельные его роты еще продолжали партизанскую борьбу с большевиками. Но скоро и она затихла.