Чтение онлайн

Финляндская буржуазная партия, за редкими индивидуальными исключениями, интеллигенция как целое (финская и шведская), бюрократическая и военная среда – все эти элементы сделали из ненависти к русскому особый культ; ему поклонялись, его развивали, и не было, казалось, жертвы, которая считалась бы достойной его. Вследствие этого русские, числом от 15 до 20 000 человек, и жили тогда в стране на положении париев под тяжелым административным контролем, стесненные в «правожительстве» и в свободе передвижения, терпя также и острую продовольственную нужду, далеко не всегда оправдывавшуюся общим продовольственным кризисом в стране.

И тем не менее, проверяя теперь через фильтр последовавших затем событий свои тогдашние ощущения, я скажу, что эта ненависть финляндцев ко всему русскому не была простым выражением того, что принято ныне называть зоологическим национализмом новых государственных образований. Элемент мести за старые обиды и оскорбления – за Бибикова и Зейна33, несомненно, был тут налицо, но к нему примешивалось и глубокое чувство страха за завтрашний день34.

Независимость Финляндии была провозглашена вскоре после Октябрьской революции, между тем как до того «самое демократическое из всех демократических правительств в мире» – правительство Керенского – этой хартии вольностей финляндцам не давало.

Вспомните только, как А. Ф. Керенский на митинге матросов и солдат в Гельсингфорсе у памятника Александра II предостерегал финляндцев от «поспешных и необдуманных шагов».

Вспомните, как сдержанно финляндское общественное мнение стало относиться после этого к новому демократическому генерал-губернатору Стаховичу и как постепенно, под влиянием печальных вестей из России, у них гасла вера в возможность действительного перерождения России.

Когда Ленин воссел на российский престол, а Троцкий в Брест-Литовске готовился скрепить своей подписью декларацию о самоопределении национальностей со всеми вытекающими отсюда последствиями – Свинхувуд, как тяжело это ему ни было, не задумался постучаться лично в Смольный за получением отпускного свидетельства. Он и его единомышленники, подавляющее большинство финляндской буржуазии и интеллигенции отлично разбирались, что эта бумажка решительно ничего не стоит как международно-правовое обязательство, что она, во всяком случае, еще будет нуждаться в ратификации завтрашней России. Но они рассуждали при этом так:

– Нам нет дела до того, кто в России сейчас правит – царь, Керенский или Ленин. Наша связь с Россией фактически порвана с того момента, как в России монархия упразднена, потому что, по точному смыслу Фридрихсгамского мира, между Финляндией и Россией существовала лишь уния в лице царя, великого князя Финляндского35. Царя нет – нет также и унии. Но, по соображениям тактическим, мы все-таки желали бы получить расписку в том и от нынешнего русского правительства; она облегчит нашу работу в международно-правовом отношении в смысле скорейшего признания Финляндии полным субъектом международного права и расчистит путь для добрососедского экономического соглашения с Россией…

Далее мы покажем, что сделали впоследствии из этих деклараций С. Д. Сазонов и его единомышленники, какие аргументы они противопоставляли финляндцам, тогда те требовали, чтобы, по крайней мере, Колчак признал без оговорок их независимость, и как византийская аргументация Сазонова и Милюкова пагубно влияла на дальнейший ход событий в Финском заливе.

Но каковы бы ни были возможности различного толкования Фридрихсгамского мира – одно было ясно: нельзя опираться на него как на гранитную скалу для сегодняшнего решения вопроса о судьбе Финляндии: нельзя – ни финляндцам, ни русским.

Старые нормы международного права более не существуют; война все опрокинула; мир стоит перед новыми фактами, которые впоследствии новые Мартенсы36 и Листы, конечно, не замедлят влить в новые нормы права. Нельзя же, в самом деле, принять без оговорок такие акты и соглашения, которые в свое время вытекали, скажем, из блаженной памяти принципа «легитимности»37.

Старый принцип международного права, по которому занятие территории неприятелем не дает ему юридического титула на владение ею, надо расширить в том смысле, что владение территорией (т. е. долгосрочное занятие), вытекавшее из завоевания или из династической купли и продажи, не дает владельцу юридического титула на дальнейшее бессрочное владение, если население того не желает. Это – яснее ясного для всякого, кто не желает пользоваться демократическими принципами как фиговым листком для сокрытия своей легитимистической наготы.

Для финляндцев тоже было неудобно опираться исключительно на Фридрихсгамский мир, потому что из точной буквы его текста нельзя выводить абсолютного права Финляндии на полное отделение от России без всякого предварительного сговора с ней; надо было смотреть исключительно на действительность сегодняшнего дня и постараться скрепить ее принципами той новой Европы, которая в муках родилась от мировой войны. Вместо этого, однако, финляндцы, как и русские типа Милюкова и Сазонова, уперлись в букву. Финляндцы и впоследствии на Юрьевской мирной конференции с большевиками (август – сентябрь 1920) не могли отречься от своих основных ошибок. Свои притязания на Печенгу, например, они стали обосновывать там царскими обещаниями, но даже кремлевским дипломатам не стоило особых трудов ответить иронически, что если финляндцы считают обещания и акты царей «священными», то могут ведь найтись и такие, которые будут говорить в ущерб интересам Финляндии.

Большевики, очевидно, намекали при этом на Выборгскую губернию, которая, как известно, царскими указами была выкроена из территории России и присоединена к Великому княжеству Финляндскому. Пассекиви38, вождь финской делегации, понял намек и уже больше к своей аргументации не возвращался, предоставив своим коллегам социал-демократам, членам сейма, убедить большевистскую делегацию в том, что Печенга нужна по соображениям экономическим не финской буржуазии, а пролетариям северных областей Финляндии, не имеющим выхода к Ледовитому океану. Это подействовало – la noblesse oblige [4] .

Москва уступила…

Через некоторое время эту же ошибку финляндцы повторили и в своем споре с Швецией по вопросу об Аландских островах – они отвергли принцип самоопределения и стали смотреть на этот вопрос как на внутреннее дело Финляндии. Однако рядом с этим они продолжали настаивать на применении принципа самоопределения… к Восточной Карелии, которая в руках большевиков плохо лежала. Получилась политическая каша в головах у самих финляндцев: старые международные акты действительны и недействительны, принцип самоопределения обязателен и необязателен…

Но это происходило от отсутствия опыта у государственных людей Финляндии в международных делах, от задорности и чрезмерной прямолинейности молодой дипломатии – черт, которыми отличаются все новейшие государственные образования в Европе. Кроме того, с легкой руки Ллойд Джорджа и Клемансо политика «совершившихся фактов» стала здесь обыденным явлением, независимо от того, оправдываются ли они «священными» лозунгами победителей, во имя которых десятки миллионов людей оросили своей кровью поля сражений в Европе, Азии и Африке.

Я наблюдал такую политику совершившихся фактов в маленьком, почти микроскопическом, масштабе на первых же порах моего пребывания в Гельсингфорсе. Тогда (январь 1919) в моде была там идея «унии» с Эстонией. Ей сочувствовали все буржуазные партии – финские и шведские, печать только и жила этой темой. Финские делегации ездили в Ревель, эстонские – в Гельсингфорс, причем во главе движения стояли преимущественно финские интеллигенты, представители либеральных профессий, проведшие всю свою жизнь вплоть до большевистского переворота… в Петербурге. Здесь-то, помнится, они и стали «лансировать» впервые свою мысль об унии между Финляндией и Эстонией еще летом 1917 года при правительстве Керенского. Но русская печать не обратила тогда должного внимания на это движение, Временное правительство – еще меньше. В Финляндии же оно нашло много горячих сторонников.