Чтение онлайн

Они говорили: финский и эстонской народы находятся в близком племенном родстве, о чем свидетельствует прежде всего язык. В экономическом отношении их интересы совпадают, так как они населяют оба берега Финского залива, причем у одной страны есть то, чего нет у другой. Финляндия бедна продовольственными продуктами, но зато богата лесом, камнем, бумагой, Эстония же не имеет никакой промышленности, но зато имеет изобилие сельскохозяйственных продуктов, которые до сих пор шли почти исключительно на удовлетворение петербургского рынка, что, в свою очередь, ставило маленькую страну в положение зависимости от России.

Далее, если Россия как великая держава возродится и окрепнет, она, несомненно, попытается вновь удушить порознь Финляндию и Эстонию. Предотвратить эту возможность можно только тем, что оба берега Финского залива в государственно-международном отношении составят одно целое, сохраняя каждый свою автономную самостоятельность. В этом случает обе стороны, «инициированные» наподобие бывшей Австро-Венгрии (!) или как в свое время Швеция и Норвегия, хотя и без монархов, получат и необходимые стратегические гарантии – Финский залив будет закрыт для России…

Этот ход мышления, преимущественно же последние (стратегические) доводы, преобладал у всех финских сторонников «унии»; эстонцы относились к ней сдержаннее. Они, за исключением немногочисленной группы социал-демократов, одержавших потом верх на выборах в Учредительное собрание, тогда вообще еще не успели выяснить даже для себя самих вопрос о будущности Эстонии. Говорили о «самостоятельности», о «независимости» скорее из политических причин, но имели в виду автономию в пределах будущей российской демократической государственности или федерацию с возродившейся Россией. Слушали, однако, и финнов, которые именно благодаря своей географической близости и родственности языка имели возможность вести в Эстонии сильную пропаганду в пользу независимости и полного отделения от России, а впоследствии еще больше – англичан, которые давали оружие и снаряжение.

Когда же (в январе и феврале 1919) финские добровольцы, при поддержке финляндского правительства, массами стали переправляться на южный берег залива на помощь немногочисленной эстонской армии, сдерживавшей тогда натиск большевиков по линии Нарва – Юрьев, эстонцы сразу прозрели. Не было общественной группы в Эстонии – от правых аграриев до социал-демократов, не было городка и селения, которые не мечтали бы о скорейшем избавлении от финской помощи, об уходе белых финских головорезов-авантюристов, терроризировавших маленькую страну не меньше только что ушедших большевиков.

Идея «унии» получила непоправимый удар. О ней сразу как-то перестали говорить: одна сторона, более слабая (Эстония), убедилась, что ей сулят просто нового хозяина вместо старого…

Я часто навещал в те дни Ревель. Момент был крайне напряженный в военном отношении – большевики с большими силами то подходили к Ревелю, то отступали, отступали порою, как мы видели, под давлением… гимназистов и добровольческих отрядов, сформированных из эстонцев и русских. Государственность находилась в зачаточном состоянии. Не было, казалось, ничего, что могло бы быть пригодным для длительного ведения войны с большевиками и для обеспечения независимого существования страны. Она была голодна, неодета и необута – ибо за шесть месяцев оккупации германцы успели вывести из нее буквально последние остатки, между тем как даже по Брестскому договору Германии принадлежала в пределах Эстляндской и Лифляндской губерний только полицейская функция. Об организации или организованности в административном и экономическом отношениях не могло быть и речи, потому что германцы во время своей «полицейской» оккупации страны душили всякую самостоятельность, а когда они ушли, вслед за ними появились большевики.

Я помню, например, что первые «министры» Эстонской Республики лично собирали у богатых людей деньги на покупку оружия и сапог у уходящих немцев, причем расписки выдавались обыкновенно на клочках бумаги, вырванных из записной книжки.

Я помню, как первый премьер Пэте и затем военный министр Ханко, отправляя через Гельсингфорс (Ревель еще был тогда изолирован от Европы) первую свою телеграмму в английский Foreign office [5] с мольбой прислать 20 000 винтовок, 3000 пистолетов и несколько батарей орудий – просили меня… походатайствовать за них в Лондон и нажать на кнопку печати:

– Мы делаем ведь одно дело. Русские батальоны (Северный корпус) сражаются бок о бок с нашими. Но мы погибнем вместе, если у нас не будет оружия, сапог и шинелей…

Общественная мысль в Эстонии в ту пору также еще не успела выкристаллизоваться в сколько-нибудь определенные формы; не было печати, вместо парламента действовал суррогат из представителей разных партий – аграриев, народников, трудовиков и социал-демократов. Школа бездействовала, потому что учительский персонал и большинство воспитанников средних учебных заведений были на фронте, Юрьевский университет где-то витал в пространстве.

И тем не менее внутренний инстинкт самосохранения подсказывал эстонцам бояться финских добровольцев-головорезов и не верить также аргументам в пользу возможного более тесного политико-государственного сближения с Финляндией, т. е. доводам в пользу «унии». Так разговоры о ней вскоре и заглохли вовсе, и только через год, когда мир Эстонии с Советской Россией уже был подписан и сама Финляндия тоже готовилась начать мирные переговоры, они опять возобновились, но уже в виде широкого проекта образования балтийского союза, лиги балтийских государств или северо-восточной маленькой «Антанты». Но эта была уже «большая» политика, в которой участвовали и взрослые, «концерт», в котором первая скрипка принадлежала уже не Финляндии, а Польше, и где незримым дирижером был Ллойд Джордж, а ноты доставляли сами большевики.

К несчастью для самих эстонцев, тот же инстинкт самосохранения не удержал их впоследствии от бездны ошибок, которые ввели их в политическую и экономическую кабалу к англичанам. Лондон, казалось, охотно давал оружие, снаряжение и даже кое-какие деньги – давал «широко», почти не требуя гарантий и компенсаций, как полагается настоящему барину-победителю и меценату… Эстонская общественность была в восторге от этой отзывчивости англичан и льнула к ним. А когда она еще стала замечать (весна и лето 1919), что те же благодетели рода человеческого относятся к русским пренебрежительно и высокомерно, третируя их временами en canaille [6] , то для националистически настроенных элементов это дало лишний повод, с одной стороны, усилить СВОЙ ЗООЛОГИЗМ в отношении русских и русского дела, а с другой – культивировать свою преданность англичанам, которые якобы давали им возможность «познать самих себя».

В ту пору мне часто представлялся случай в беседах с эстонскими общественными деятелями обращать их внимание на гибельность чрезмерной дружбы с англичанами. Я не был «англофобом», в такой же мере «франкофобом», но как журналист, посвятивший 15 лет своей деятельности почти исключительно вопросам внешней политики, я знал азбуку исторического развития Англии в международном отношении. Я убеждал эстонцев, что Лондон никогда «даром» ничего не делает, что из одного человеколюбия он не стал бы распространять свое могущество на сотни миллионов людей, на их земли и состояние, что, следовательно, эстонцам также придется платить в один прекрасный день звонкой монетой за все благодеяния Англии. Признаюсь – у меня не было тогда под рукой никаких данных, я еще не знал, что воспаленному мозгу Ллойд Джорджа уже мерещилась морская база или угольная станция на островах Эзель и Даго или краткосрочная «аренда» этих островов на обычных в английской дипломатической практике началах. Я оперировал ощущениями – и только. Эстонцы слушали меня, но не верили: их вековая ненависть к немецким баронам была такая сильная, что малейший намек на возможную корысть англичан казался им чудовищным германофильством.

Однако спустя несколько месяцев и они убедились, что Англия действительно не привыкла даром расточать свои фунты и стерлинги: не будь резкого вмешательства Клемансо, острова Эзель и Даго так и перешли бы, хотя и на арендных началах, к Англии. Счастье эстонцев только в том, что «Тигр» в последнюю минуту усмотрел в этом явное нарушение нового версальского «равновесия» и запротестовал39. В Ревель примчалась французская миссия – военная и дипломатическая, и дело было выведено на чистую воду.