Чтение онлайн

Гельсингфорс вообще был беден людьми – особенно демократическими элементами, и поэтому уже на выборгском съезде, состоявшемся 14 января 1919 года, т. е. месяца через два после провала треповской затеи, верх взяла крупная буржуазия, так называемая торгово-промышленная группа. Это не был съезд по выборам с участием всех группировок русского населения в Финляндии, а своего рода «чашка чая» по приглашению. Формально речь шла об избрании общерусского комитета в Финляндии, которому финляндское правительство готово было присвоить права официального представительства и консультационные функции. В действительности же инициаторы и участники съезда имели в виду образование чисто политического органа для осуществления предстоящих общерусских задач. Само собой понятно, что ввиду изменившейся общемировой обстановки – капитуляции Германии – съезд поспешил выявить свое лицо и в международном отношении. Торгово-промышленная группа, взявшая верх, окрасила себя немедленно в антантофильский цвет – предстояло ведь вести большую политику… Был выбран комитет – любители громких фраз называли его «национальным советом» – во главе с бывшим министром Временного правительства А. В. Карташевым. Товарищами его были выбраны князь Волконский, о котором мы выше уже упомянули, и, если память мне не изменяет, известный петроградский крупный промышленник, директор резиновой мануфактуры «Треугольник» Утеман. Комитет подразделялся на многочисленные подотделы и комиссии, которые с консульскими функциями, разумеется, ничего общего не имели, оставаясь поэтому на положении учреждений «нелегальных».

Решающая роль принадлежала здесь, несомненно, А. В. Карташеву. Она за ним и осталась вплоть до переезда Юденича на южный берег залива (август 1919). Князь Волконский, как бывший товарищ министра внутренних дел царской эпохи, был неудобен. Кроме того, за ним числились германофильские грехи. Утеман же, как крупный промышленник, мало что понимал в той «большой политике», которую предстояло делать. Что же касается остальных членов комитета, то это были преимущественно рядовые крупные промышленники, вроде, например, Ф. А. Добрынина, председателя Правления Страхового общества «Россия», или средние представители либеральных профессий, как, например, присяжный поверенный, бывший член Государственной думы Шефтель.

Несколько более выпуклое положение занимал здесь С. Г. Лианозов, которому через несколько месяцев суждено было стать главою Северо-Западного правительства и политически вести армию к воротам Петрограда. Это был относительно еще молодой человек с хорошим образованием, осторожный, вдумчивый, который умел, когда надо, хорошо говорить, но еще лучше слушать. Крупный промышленник, владелец многих миллионов в России и за границей, он, однако, отлично разбирался в том, что «то, что было – было», что возврата к старому нет и быть не может, что если в результате европейской войны мир вступил на путь широких социальных реформ, которым суждено видоизменить наш общественный строй, то этого не избегнет и Россия, раньше других проделывающая опыт социальной революции, что династия Романовых бесповоротно окончена, что спасение России идет только через подлинно демократическое Учредительное собрание без диктатуры, что земля останется у крестьян без всяких выкупов, явных или замаскированных.

На эти темы мне впоследствии зачастую приходилось говорить с Лианозовым – и, признаюсь, я встречал у него полное понимание духа времени в значительно большей степени, чем, например, у А. В. Карташева, профессора и ученого, состоявшего одно время министром в социалистическом правительстве А. Ф. Керенского. И вздорно, конечно, утверждать, как это сделал через год после описанных здесь событий в личной беседе со мной в Праге осторожный, в общем, вождь правых социал-революционеров О. С. Минор, что англичане, мол, «назначили» Лианозова главой Северо-Западного правительства только потому, что тот запродал им в Баку свои нефтяные копи и вообще способствовал упрочнению их тамошней позиции. Я тоже не стоял и не стою на одной политической платформе С. Г. Лианозовым, мы – политические противники, но мне претит заподозривать всегда противника в корысти и объяснять его действия не только классовыми и классово-психологическими мотивами, но также и обязательно сребреничеством.

Это – недостойно серьезной политической борьбы.

Когда я коснусь непосредственно ревельских событий, приведших к крушению петроградской затеи, я покажу, что С. Г. Лианозов, как и остальные члены Северо-Западного правительства, в отдельности и в целом, делали одну за другой непростительные ошибки, что они постоянно капитулировали перед генералами, в частности перед Юденичем, покрывали без нужды его грехи, что их демократические декларации, за которые Колчак и его парижское представительство их не признавали, оставались все время мертвыми буквами, потому что Юденич как военный министр одной рукой их подписывал, а другой как главнокомандующий их отменял – на фронте и в оккупированных местностях, а они, министры, не находили в себе смелости противодействовать ему и его помощникам, опасаясь провала «всего дела».

Все это верно, и за все это те несколько человек, которые непосредственно участвовали в Северо-Западном правительстве, а равно и те, кто поддерживал их пером и словом, несомненно, будут отвечать перед судом истории. Но у меня, очевидца и участника всех этих событий, знавшего всех и каждого в лицо, непосредственно с ними общавшегося, – у меня никогда не хватит ни смелости, ни злой воли сказать, что это были «сребреники».

В тех условиях, в которых находилась тогда Россия, в той плоскости, в которой тогда стоял и решался вопрос о способах борьбы с большевиками, – средние люди, призванные по местным условиям делать политику, не могли, пожалуй, не делать промахов.

У меня в портфеле сохранилось несколько телеграмм от Бурцева из Парижа, относящихся к периоду образования Северо-Западного правительства (август 1919), с просьбой изложить ему мое личное мнение о правительстве и о ревельских событиях вообще. Бурцев, которого я с тех пор больше не видел, находился, очевидно, в затруднительном положении, не зная на расстоянии, как ему относиться на столбцах «Общего дела» к Северо-Западному правительству. С одной стороны, Колчак его не признает, пражские его представители с С. Д. Сазоновым во главе говорят, что они знают только Юденича, потому что тот назначен главнокомандующим Северо-Западного фронта не самочинно, а «декретом Верховного правителя». Но тот же Юденич в качестве военного министра заседает в Северо-Западном правительстве, которое – страшно вымолвить – подписало акт о признании независимости Эстонии, да еще с обязательством хлопотать у союзников о признании этого акта, чего он, Бурцев как защитник идеи о «единой неделимой» допустить не может31.

Я ответил В. Л. Бурцеву пространно и обстоятельно, причем основная моя мысль сводилась к тому, что образование Северо-Западного правительства в том виде, как оно последовало, т. е. со всеми его актами международного характера и с его подлинно демократическими декларациями, шедшими, правда, вразрез с умеренно-либеральными обязательствами Колчака, было продиктовано всей совокупностью местных условий – военных, гражданских и международных, если, конечно, мы принципиально продолжаем стоять на почве необходимости и целесообразности вооруженной борьбы с большевиками.

После этих моих объяснений В. Л. Бурцев поддерживал, хотя и сугубо сдержанно, Северо-Западное правительство вплоть до окончательного краха всего дела. То же самое, помнится, делали и Звездич на столбцах его швейцарских «откликов» и берлинский «Голос России», тогда как определенно колчаковская печать относилась к «затее» явно отрицательно и не щадила красок, чтобы клеймить самозванством, отступничеством и радикализмом.

Но вернемся к Гельсингфорсу.

Первенствующую роль играл там Карташев. Оттого ли, что торгово-промышленной группе просто приятно было иметь своим главой профессора, ученого и министра Временного правительства, или просто потому, что других людей с именем под рукой не было, бразды правления перешли целиком к А. В. Карташеву, члену правления Национального Центра, защитнику «единой и неделимой». Курс в международной политике будет взят верный, потому что другие члены Национального Центра находятся в «самом» Париже, а еще другие – в Москве и на юге32. Фронт может быть создан без особенных затруднений (в сущности, он уже создан: под Нарвой идут бои, английский флот уже вошел в Финский залив). Что же касается диктатора, главнокомандующего, то он также налицо – Юденич.

У меня, к сожалению, при постоянных моих переездах из Ревеля в Гельсингфорс и обратно (на шаландах, ледоколах и даже на аэропланах) затерялась часть моих записок, относящихся к описываемому здесь периоду. Много мне придется поэтому восстанавливать из памяти. И если только она мне не изменяет, то мне кажется, что весь январь и февраль 1919 года были ухлопаны группой, возглавляемой А. В. Карташевым и отождествляющей себя с «Национальным советом», исключительно на организацию бюрократической стороны дела. А между тем момент в военном и политическом отношениях был необыкновенно напряженный, почти решающий для дальнейшего развития событий на обоих берегах Финского залива. Работу надо было вести на двух фронтах – на политически-международном в Гельсингфорсе и на военном – в Ревеле.

В Гельсингфорсе в ту пору общественная атмосфера была крайне неблагоприятна для деятельности русских белых организаций. Русских ненавидели, Россию как целое презирали – открыто и без прикрас, глубоко и без лицемерия.

С этим чувством вы переходили финляндскую границу, когда таможенный чиновник или полицейский офицер, точно в дополнение к установленным законом нормам, применял к вам, русскому, тысячи лишних придирок, имевших порою характер явного издевательства; это чувство не покидало вас, когда вы уезжали из страны. Вы уносили с собой в Европу багаж тяжелых воспоминаний, который давил на вашу совесть, ваш рассудок и логику и таким образом лишал вас возможности видеть лес среди деревьев.