Чтение онлайн

Второй раз Элвен Грейн попытал счастья осенью 1919 года в разгар или, точнее, к концу наступления Юденича на Петроград. Он вновь собрал свои легионы, численно более внушительные, чем весенние, и двинул их на юго-восток от Выборга в направлении на железнодорожную линию, идущую от Петрограда на Рауту вдоль западного берега Ладожского озера. Перед ним вновь стояла та же политико-стратегическая задача, которую ему не удалось осуществить весною: протянуть руку Юденичу, который уже находился в затруднительном положении под Царским Селом, путем диверсии на Петроград с северо-запада вызвать замешательство в рядах большевиков и таким образом воспрепятствовать переброске красных дивизий с финского фронта на южные петроградские позиции. А так как к тому времени, как мы в дальнейшем покажем, переговоры между Северо-Западным правительством и финляндским кабинетом об условиях вооруженного вмешательства Финляндии близились к благоприятному исходу (речь уже шла только о деньгах), то в задачи Элвена Грейна и его сотрудников входила еще попытка форсировать ход событий и создать в пограничном районе такое положение, при котором финские винтовки сами начали бы стрелять.

Но Юденич терпел поражение за поражением. Пали Гатчина, Красное Село, а затем и Ямбург. Финское правительство прекратило переговоры об интервенции. Вскоре и весь фронт Юденича распался. Тогда успокоился и Элвен Грейн. О нем больше не говорили. Его легионы были распущены. В Восточной Карелии установился «легальный» режим – в одном районе сидели большевики, в другом – самоопределившиеся карелы.

«Активисты», в общем, были очень влиятельны в Финляндии; они сидели в штабах регулярной финляндской армии, в администрации и имели в своем распоряжении целый ряд серьезных органов печати – как финской, так и шведской. Пропаганда, которую они вели в стране – конспиративно и легально, заметно давала плоды, и само собой понятно, что торгово-промышленный класс для важного успеха своего экономического обоснования необходимости интервенции пользовался «активистами» в самой широкой мере и всячески их поддерживал. Таким образом, к весне 1919 года, т. е. вскоре после появления английской, а затем и французской эскадр в Финском заливе и обострения боев на Эстонско-Петербургском фронте, в финляндском общественном мнении, по крайней мере, среди буржуазных слоев и интеллигенции, заметно стала преобладать идея вооруженного вмешательства.

Рабочие массы, естественно, не делали тайны из своего определенно отрицательного отношения к «активизму» в русском вопросе. Социалистическая партия, раскол в которой и образование левого крыла с коммунистическими тенденциями последовали только через год слишком, проявляла в этом отношении полное единодушие. Финский национальный характер, как известно, не выносит скачков и молниеносных психических реакций – это отразилось на идеологии и тактике финской социал-демократической партии – партии доподлинно пролетарской, без преобладания интеллигентского элемента. Прошлогоднее восстание было подавлено, тысячи вождей томились в тюрьмах и на каторге, право коалиций было заметно урезано, профессиональное движение тормозилось административным произволом, партия под давлением обстоятельств была вынуждена вступить на путь парламентаризма и дореволюционных легальных методов борьбы – все это верно. Но достаточно было хоть сколько-нибудь поглубже всмотреться в психологию финского рабочего, чтобы сразу же уяснить себе, что впечатление «легализма» обманчиво.

В недрах рабочих масс клокотал вулкан ненависти к буржуазии, которая огнем и мечом прошлась по рабочим рядам при подавлении коммунистического восстания, к Маннергейму и его сотрудникам, к активистам – белогвардейцам и всем тем, кто только содействовал так или иначе победе белого террора. Это была ненависть жгучая, острая, безмерная и неукротимая. А рядом с ней в сердцах таилась еще надежда на помощь из Москвы, из Петербурга, в котором осталось до 10 000 финских коммунистов, участников вчерашнего восстания, перешедших русскую границу вместе с остатками большевистской армады в мае 1918 года после вступления немцев в Гельсингфорс и Выборг.

Но эта помощь мыслилась не в виде физической, военно-технической поддержки для осуществления физических же задач – например для повторения опыта захвата государственной власти и установления диктатуры пролетариата по русскому образцу.

Нет! И кто знаком хотя бы поверхностно с историей захвата власти в Гельсингфорсе в январе 1918 года, т. е. с финским «25 октября», тому известно, несомненно, что дело не обошлось там так «гладко по-пролетарски», как в Петербурге. Коммунистический «авангард» финского пролетариата – мы уже не говорим о массе – без непосредственного руководства российских большевиков никогда бы не вступил на путь насильственного переворота во имя немедленного насаждения социализма. Финские рабочие массы, финская социалистическая партия десятилетиями были воспитаны на традициях германской социал-демократии, на избирательном бюллетене, на тред-юнионизме. В Финляндии, стране по преимуществу сельскохозяйственной, мелкособственнической, с мало развитой промышленностью и, прибавим, поголовно грамотной, не втянутой непосредственно в мировую войну, а напротив, от нее обогащавшейся, – в этой стране не было и тех социальных, экономических и психологических предпосылок, которые в России привели большевизм к победе по всей линии.

А ведь эти именно предпосылки в своей совокупности и обусловили октябрьскую победу Ленина. Но никто не станет спорить и против того, что для победы нужен был также и технический аппарат – германский, т. е. организационно-техническая, я сказал бы, «штабная» помощь тех многочисленных представителей берлинского Генерального штаба, которые незримо для Временного правительства, а порою по его попустительству в Кронштадте и Петербурге технически и инако помогали большевикам осуществить переворот.

Я не стану повторять здесь банальностей, что в лице Ленина, Троцкого, Бухарина и Зиновьева мы имеем германских «агентов», получивших якобы за свое дело… 70 миллионов марок. Только Бурцев при слепом своем пристрастии к охранным архивам может еще верить в эту басню и навязывать ее другим. Но, каюсь, я питаю такое же пристрастие к так называемой военной литературе, к всевозможным мемуарам и запискам германских государственных деятелей – военных и гражданских, принимавших так или иначе участие в войне; моя библиотека полна этих изданий. И я скажу по чистой совести и без всякой предвзятости: во всех этих изданиях, из которых многие представляются весьма авторитетными и ценными историческими документами, меня поражают следы именно технической помощи, оказанной императорской Германией большевикам до и после Октябрьского переворота.

У Людендорфа, который, несомненно, умеет молчать, эти следы несколько затушеваны; у Гельфериха они более явны; Эрцбергер только намекает на «что-то»; Чернин, как искусный дипломат, тщательно вуалирует свою мысль, но местами все-таки проговаривается. История – настоящая история – по-видимому, еще не написана. Но я думаю, что и сами большевики не станут сегодня отрицать, что они пользовались в свое время германской помощью: для них речь шла ведь об опыте социальной революции, о борьбе не на жизнь, а на смерть. Важно ли при этом, откуда шла к ним помощь – из Франции, которая толкала Керенского на продолжение войны, или из императорской Германии, которая добивалась мира coute que coute…

Помогал немец – ладно, помогали бы вместо него аргентинец или швед – было бы то же самое. Кроме того, в глазах большевиков техническая помощь, полученная от Людендорфа, должна была опрокинуть в конечном счете не только Керенского, но и самого Людендорфа со всей императорской Германией и ее буржуазными порядками.

А если, по представлению большевиков, в том факте, что они пользовались помощью Гогенцоллернов, нет никакого состава преступления, то в равной мере нельзя было требовать и от отдельных вождей финского рабочего движения, чтобы они считали преступным пользоваться технической помощью русских большевиков, располагавших в ту пору в Финляндии сильными гарнизонами, пушками, винтовками и снабжениями. Ведь все эти технические факторы сами собой напрашивались – и было бы психологически необъяснимо, если бы «авангард» финского пролетариата не попытал тогда счастья насадить коммунизм в стране. Но объективные историки докажут опять-таки, что это сделал именно «авангард»; массы же финского рабочего класса только приняли новый факт. Они явно сомневались в благонамеренном исходе большевистской затеи в стране, насквозь пропитанной легализмом, но раз борьба разгорелась и ожесточилась, они естественно уже следовали за классовым инстинктом.

И теперь вот, по прошествии года, когда буржуазия уже успела вернуться к власти, когда политическая борьба вновь вошла в рамки традиционного, хотя и несколько усовершенствованного парламентаризма, финские рабочие массы при всей своей затаенной ненависти к победительнице-буржуазии мыслили помощь от российских большевиков не иначе как в виде помощи моральной. Они рассуждали при этом так же, как в свое время, т. е. до провозглашения знаменитых 21 пункта Московского Интернационала рассуждали во Франции – Кашэн, а в Англии – Гендерсон:

– Советская власть делает большие глупости, она явно перегибает палку своими методами диктатуры пролетариата и террором. Мы, во всяком случае, сделали бы иначе. Но в тот момент, когда Ленин будет устранен из Кремля, Клемансо и Ллойд Джорж нас всех удушат. Мы, следовательно, держимся здесь только благодаря тому, что Ленин сидит в Москве….

А если так рассуждали в Париже и в Лондоне, то в Гельсингфорсе, ввиду его непосредственной географической близости к красному Петербургу, после пережитого белого террора рабочие массы, естественно, еще реальнее ощущали возможность и необходимость «помощи» от Советской России, чтобы удержаться, по крайней мере, на той позиции, которая обеспечивалась за ним новым легальным парламентаризмом. Но отсюда ясно также, что они высказывались и против всяких попыток вовлечь Финляндию в вооруженную борьбу для свержения Советской власти в России.