Чтение онлайн

Вошедший вдруг Хрисавиди возвестил торопливо:

— Государь, только что прибыл посланный от царского величества. Приглашает твое высочество в Кремль.

Утро 3 февраля выпало ясным. На небо выплыло ядреное солнышко, весело сверкавшее холодными, кусачими зубками. Светило стало совершать свой путь как бы бочком, словно норовило все время завалиться за горизонт. Остренький северный ветерок резвился перед ним, раззадоривая его на прогулке. Устрашенные солнцем снега покрылись пупырчатым настом, и камни замерли в суровом ожидании мороза. Между разлапистыми зубцами кремлевских стен ветерок набирался силы и злости, завихрялся и сердито взвывал. Облетал вокруг башен, взлетал яро к Успенскому, Архангельскому и Благовещенскому соборам, к их бесчисленным золотым маковкам и главам, бросался на высоченную звонницу Ивана Великого, спорил с молчаливыми стенами дремлющих дворцов.

В большом зале собрались именитейшие мужи государства Российского: сенаторы, министры, генералы, иереи. За столиком в углу заняли места секретарь царя Алексей Васильевич Макаров, обер-секретарь сената Анисим Щукин с канцеляристами, державшими наготове перья.

Петр вошел большими шагами. На поклоны и приветствия ответил, вытянув губы, отрывистой улыбкой, чуть мелькнувшей под кончиками усов. Опустился в кресло, скрестив ноги, в суровом напряжении.

— Привести нашего сына, — коротко приказал царь.

Широкие двери напротив незамедлительно растворились. Все повернулись в ту сторону.

В сопровождении двух офицеров царевич Алексей, без шпаги, с трудом прошаркал толстоносыми башмаками по сверкающему паркету. Царевич никого не видел, хотя голову держал высоко. Упав на колени перед царем, поклонился низко, коснувшись пола лбом.

— Виновен и недостоин еси, — донесся глухо его голос из сумрака земного поклона. — Простите, государь, отец мой.

Чуть отвернув голову, Петр окинул царевича жестким взглядом. Уголки его губ слегка вздрогнули в презрительной усмешке.

— Здоровы ли твои цесарские родичи, сын мой? — спросил он.

Царевич вздохнул. Вельможи и сановники слушали затаив дыхние. Не каждому ведь было суждено присутствовать при подобной схватке между отцом и сыном. Встречавшиеся же когда-нибудь с царевичем и замышлявшие вместе с ним что-либо тайное теперь трепетали душой, в ожидании, что их дела всплывут.

— Гут, ладно. — Петр развел ноги, уперся костяшками пальцев в бедра. — Господь с нею, с родней. Об ином хочется помыслить. Год за годом мужик-земледелец без отдыха бьется с сорняками, наступающими на его поле. Выпалывает их и высушивает. Вырывает с корнями. Но пройдет неделя-другая, и сорняки вырастают опять. Отколь берутся? — с мукой спросил царь. — Из оставшихся невырванными корешков... Надо, значит, копать глубже. Извлечь каждый корешок, каждое семечко зла истребить. Не так ли чинят, путешественник, за рубежом?

Алексей с дрожью в голосе проговорил:

— Так, государь.

— Тем вредным травам подобны также люди, не разумеющие ценности головы своей, меряющие честь длиною хвоста.

— Истинно, государь.

Глаза царя Петра блестели, словно от слез родителя, опечаленного несчастьем своего отпрыска. Но слез в них не было. Это были отсветы затаенной грозы.

— Горько мне, сын, на твое непотребство глядеть, — сказал Петр с высоты человека, готовящегося опустить меч на поверженного. — Вместо того чтобы помогать мне выпалывать плевелы зла, ты стал мне изменником, а затем и врагом, потщившись сохранить вредные те корешки. Да и поливать их водою начал, дабы не прозябали.

Ужас на лице присутствующих проступил яснее. Царь собрался судить не единого заблудшего, но многих.

— Признаю и каюсь искренне, государь: согрешил и прошу о прощении. Достоин осуждения. Достоин кары.

— И будешь покаран, — с болью заверил Петр сына. Охваченный приступом бешенства, царь дернул шеей, словно хотел оторвать голову от тела. Морщины на лбу превратились в глубокие борозды. — Вволю тешась и фиглярничая, забыл ты, чей есть сын; противники мои, злодеи, напичкали тебя дуростями. И ты, недостойный, скатился в их мерзкое гнездилище. Будь ты в большей силе — великой опасности подверг бы отечество, Поскольку же ныне просишь снисхождения, поскольку я — кровный твой отец... Ты получишь его при двух условиях: если откажешься от права наследовать престол и если назовешь соучастников твоих легкомысленных козней. Буде что утаишь — лишу тебя жизни.

Челюсти царя словно окаменели. Как из дальнего далека донесся бой курантов на Спасской башне. Прозвенели, вторя, малые колокола на башне Ивана Грозного. Потом воцарилась леденящая тишина. Если кто бы посмел кашлянуть или чихнуть, раздавшийся звук был бы подобен разрыву бомбы из тех, которые готовили на новых уральских заводах. Никто, однако, не шевелился. Головы тех, кого сейчас должен был назвать Алексей, вскоре покатятся с плеч, как арбузы с худой телеги.

— После содеянного мною место мое отныне — в темнице либо в лавре, — покорно сказал царевич. — Для державного кормила я немочен. Отрекаюсь от всех моих прав престолонаследования, дарованных мне господом по обычаям земли нашей. Прошу нашего отца епископа дозволить целовать на том святое евангелие.

От собранного в зале клира отделился Стефан Яворский — в роскошных одеяниях, со сверкающим крестом на груди, в золоченой митре. Алексей истово перекрестился, затем поцеловал руку преосвященного и книгу в филигранном окладе. После того, как духовник удалился, Петр зло спросил:

— Так кто же сообщники?

Царь сжал пальцами подбородок, ожидая ответа. Знавшие Петра Алексеевича догадывались: ему было бы гораздо легче, если бы сын отозвался упрямым молчанием или мужественно ему противостоял. Не было большего позора для такого отца, чем видеть сына, трусливо выдающего своих товарищей, хотя бы и виноватых, как и он. Но страх перед пыткой и смертью редко кому не развязывал язык.

— Кладу руку на сердце, государь, — жалобно молвил Алексей, не явил я благодарности за все добро, мне содеянное вашим величеством. Все было мне дано с младенчества: одежда, пища, учение. Был волен я и в поступках своих. Любил жизнь и наслаждался ею сполна. И на юность свою не жалуюсь: провел ее в довольстве.

— То все знаемо, — тихо сказал царь. — Смерти мне желал?

— Клянусь, государь, не желал.

— Надеялся, что я паду, и ты станешь царем?

— Истинно, государь, надеялся. Потом испугался и бежал к австриякам.

— Кто давал тебе советы? Кто помогал?

— Многие, государь. Помогал Александр Кикин. Вначале уговаривал: уходи в монастырь. Я не соглашался. Тогда посоветовал бежать в Голландию, во Францию либо в Австрию. Направившись в Европу, повстречался с ним в Либаве, и он посоветовал мне ехать непременно к цесарцам, они-де укроют меня и уберегут.

— Кому были ведомы ваши намерения? — настаивал Петр, и каждое его слово вонзалось в молчание зала ледяными иглами.

— Никите Вяземскому...

— Кому еще?

Слова царевича ударами топора отзывались в ушах вельмож.

— Федору Дубровскому...

— Ивану Афанасьеву...

— Федору Еварлакову...

— Аврааму Лопухину...

— Степану Глебову...

— Льву и Семену Нарышкиным...

— Василию Владимировичу Долгорукому...

— Целый табун! — воскликнул Петр, фыркнув. — Через кого же ты сносился со столькими доблестными мужами?

— Через кого приходилось, государь. То через гофмейстера Воронова, то через моего духовника, протопопа Якова Игнатьева, то через матушкина духовника Пустынного, через слуг, через майора Степана Глебова. Глебов, сказать правду, сообщил мне, что останавливался в монастыре в Суздале и виделся там с матушкой, Евдокией Федоровной. Он же сказал, что побывал у суздальского епископа Досифея. Преосвященному-де во сне херувим явился и возвестил, что ваше величество вскорости переместится по ту сторону света... Матушка тогда-де избавится от узилища схимы и станет снова царицей, я же — полновластным царем.