Чтение онлайн

— Растет, ваше величество, — ответил Трезини. — Извольте взглянуть.

Царь посадил в лодку Меншикова, архитектора и Кантемира. Столкнул ее сам с берега и, сев на кормовую банку, взялся за весла. Хотя город ширился и воды стесняли его в росте, Петр не дозволял строить мосты, чтобы не препятствовать корабельному плаванию. Каждый из его приближенных должен был стать владельцем лодок и баркасов и уметь самолично ими управлять.

Воды Невы нежились под ласковыми ладонями южного ветра, рябились тысячами зеркалец. Порой казалось, что река застыла в вечном своем течении и остановилась в раздумии, в легком трепете. В вышине над нею вились стаи ворон и одинокие орланы.

Доменико Трезини, говорливый хитрец, неустанно рассказывал о своем ремесле. Александр Меншиков с важностью похвалялся, намекая, что планы зодчего не стоили бы и полушки, не будь его помощи и поддержки. Кантемир их почти не слышал. Он изучающе всматривался в очертания сильных рук человека, с такой уверенностью и упорством бросавшего утлую лодчонку с волны на волну. Затем с бережением поднимал его и ставил на избранное место в иерархии своих вселенских систем. Мир представал перед князем во всей своей безмерной огромности, история же человечества — вращающейся по четырем великим циклам с четырьмя вселенскими монархиями: восточной, южной, западной и северной. Среди господствующих частей света, как думал Кантемир, основываясь также на прежних исследованиях других ученых, первой была восточная, в которой задавали тон индийцы, ассирийцы, мидийцы, парфяне и персы. Последние во многом превзошли остальных и сохранили монархическое устройство общества до самого Александра Македонского. Второй монархией стала южная, в которой процветали в свое время египтяне, африканцы, эфиопы, киприоты и самые известные среди них — греки и македонцы, пересадившие персидскую монархию на греческую почву, в соответствии с пророчеством Даниила. Третьей мировой монархией была западная; до Троянской войны в ней первенствовали латинцы, которые были затем подчинены троянскими греками. Их могущество и род продлился до Ромула, основателя города Рима. Отсюда же пошла Римская монархия. Наконец, четвертой монархией является северная. Среди ее племен самыми значительными были скифы и готы, которых, в свою очередь, превзошли волохи, сегодняшние русские. Первые три монархии, следуя одна за другой, угасли или приходят в упадок. Стараниями Петра Алексеевича, их усердного гребца, ныне воздвигается четвертая вселенская монархия, которой суждено стать самой совершенной и долговечной.

Царь клал камень на камень, кирпич на кирпич, скалу на скалу, воздвигая величественную гору. Среди ее строителей надеялся найти себе место и Дмитрий Кантемир. Ибо был убежден, что такова воля извечных философских циклов истории.

— Жаловались вы, князь, что по горло сыты Москвой, — неожиданно обратился к нему Петр, словно только об этом до тех пор и думал. — Не обманывал ли меня слух?

— Не обманывал, ваше величество, — отозвался Кантемир, словно приходя в себя от оцепенения. — Только не Москвою сыт я, государь, но тамошним хмурым житием.

Петр усмехнулся:

— Сие мне по нраву. Воздух Москвы не каждому полезен... Не так, Данилыч?

— Но и здешняя ширь не каждому на пользу, государь, — усмехнулся Меншиков.

— А князю Кантемиру?

Кантемир спросил:

— О каких ширях идет речь?

— О новой столице державы. Вот тут мы обрели чистый воздух. Здесь земной наш рай, у самого моря, у колыбели волн. Парадиз! — И царь добавил внезапно: — Желало бы ваше высочество переселиться сюда, жить в Питербурхе? Господин губернатор Питербурха, — обратился он к Меншикову, — найдется ли у нас жилище, достойное его высочества? Найдется?! Гут, решено!..

По Васильевскому острову царь вертелся долго. Свободных участков здесь уже не было; вдоль линий, протянутых Трезини, выросли деревянные и каменные дома. В тех местах, где рыли каналы, дорогу преграждали высокие земляные холмы. Рядом были разбросаны штабеля досок, балок, кучи глины и камня, шалаши и землянки для рабочего люда.

— Осмелюсь сказать, государь, — говорил Трезини, поглаживая тонкие усики и устремляя взоры в глубины истории, — осмелюсь заметить, что властители всех времен имели приверженцев, но также и противников. Первые любили их, вторые — питали к ним вражду. Друзья с любовью заботились о приумножении их достатка; враги, напротив, старались отнять прибытки, к которым стремились сами. Известны всем причины, из коих враги вашего величества питают к вам нелюбовь, и справедливо, что ваше величество держит их в страхе. Но мне приятнее думать, государь, о тех, кто вас обожествляет. Торговые люди славят вас, указавшего им, где лежат волшебные ключи к обогащению. Воины и писатели прославляют, ибо ваше величество одолело турок, татар, особливо же шведов, ибо устроило инфантерию [96] , кавалерию и артиллерию, построило новый флот. Каждому, как говорится, свое. Я же, недостойный, не отбрасывая сказанного, ценю вас, своего государя, еще и по иным причинам.

— Каким же?

Трезини впал в умиление.

— Прошу простить меня, ваше величество, за дерзкую мою болтовню. Но мыслей своих таить не стану ни мгновения.

Речи архитектора снова полились потоком, чуть спотыкаясь о заплетающийся язык. Но Петр внезапно сорвался с места и быстрыми шагами двинулся к сердцу нового города. Дойдя до канала, специально вырытого для нужд войска в воде, на случай осады со стороны неприятеля, царь замедлил шаги и оглянул во всю ширь течение пестрой толпы. Здесь были солдаты в треуголках, офицеры. Тут и там шагали важные господа. С левой стороны острова волнение было сильнее. В 1703 году, когда на Заячьем острове была основана фортеция, укрепления насыпали земляные, ибо шведский флот мог в любое время напасть, и не было времени на сооружение более прочных бастионов и флешей. Позднее, когда подступы к новому городу стали лучше охранять, под черными земляными валами снова заработали заступы и лопаты. Сажень за саженью стали расти толстые каменные стены, в прочности которых не могли сомневаться и самые придирчивые знатоки. Это был тяжелый, кропотливый труд. Вот уже двенадцать лет ради него сгоняли сюда из губерний мужиков, и редко кто из них возвращался к своим очагам. Люди гибли тысячами от болезней и непосильной работы. Трудились под этими стенами также команды преступников, которых тоже собирали изо всех углов России. С этими было легче: ни расходов для них особых не требовалось, ни убытка никому не чинилось от того, что каторжники мерли, как мухи. Только солдаты, поставленные на работу, пользовались некоторыми преимуществами, ибо были нужны державе и для воинского дела.

Появление царя повергло темничных надзирателей в страх. Захлопали кнуты, послышались свирепые окрики. Подстегиваемые ими толпы заворочались упорнее, глухо вздыхая.

Ход работ обрадовал Петра. Царь кивнул Трезини, дозволяя продолжать речь. Запоры с уст архитектора мгновенно упали.

— Глядя на человека, великий государь, — продолжал тот, — гляжу не на платье его, не на оружие или драгоценности, коими владеет, не на высоту роста или дородность, не на ранг его. Внешность обманчива, все внешнее — тоже. Я, недостойный, тщусь проникнуть в самую сущность каждого и уж потом называю ему цену. Только так можно узнать, храбрец это или трус, достойный муж или ничтожество?

— Ну и ну! Какого же сорта я?

— Ваше величество, по моему скромному суждению, не подходит ни под какие мерки. Немало у нас таких, которые любят пялиться на картину или статую. Поглазеют без волнения и тащатся, быкам подобные, дальше. И уходят из жизни, так и не познав красоты. Ваше же величество, увидев прекрасную статую, впиваетесь в нее влюбленным и жадным взором и даете ей пристанище в своей возвышенной душе. Кому ниспослан дар читать высеченные в камне человеческие страсти, а в живописи художников — красоты нашего бренного существа, тот — великий человек. За это и люблю я ваше величество, государь.

Александр Меншиков внезапно топнул ботфортом.

— Теперь же я вам скажу, за что люблю своего государя! — воскликнул он и помчался вихрем, словно несомый дьяволом, к крепостной стене. Пробрался между оборванцами с их камнями, бревнами, носилками с землей и тачками с кирпичами. Под самой стеной остановился. Выбрал плечистого здоровяка и схватил его за ворот. Здоровяк покорно нагнулся, и Меншиков, мгновенно взобравшись на его спину, очутился на самой вершине постройки. Раскинув руки, светлейший крикнул во всю силу легких:

— О-го-го-го-го! Слышите вы меня, безграничные дали?! Слышите, Венеция, Англия, Африка, Азия, Америка?!. Знаете ли государя моего и царя, Петра Алексеевича?!. Знаете, знаете теперь! О-го-го-го-го!!..

— Балабол! — выбранил его Петр, когда Меншиков вернулся к нему. — Эге ж, Америка! Гляди лучше, чтобы клали как следует стену!

Яков Дуб не сдвинулся с места. С того мгновения, когда его согнула могучая рука Александра Меншикова, недавний атаман словно окаменел. Один лишь раз переставил ногу — когда фельдмаршал был уже на вершине укрепления. Прикрыл кое-что подошвой и осторожно огляделся при том. Никто не заметил, как из кармана его превосходительства губернатора выпал розовый кошелечек. Яков Дуб сморщился и согнулся, как от боли в пояснице, но более не шевелился, чтобы не приметил его надзиратель и не вытянул по спине кнутом.

Услышав крик грозного царского любимца, осужденные замерли. После царского выговора Меншиков подошел к каменщикам, взял мастерок и помешал им в корыте с желтым строительным раствором. Затем вытер пальцы о платье ближнего мастера и вернулся к своему господину.

Царь Петр и его приближенные переправились на ту сторону канала. Пока надзиратели завороженно глядели им вслед, Антон осторожно пробрался к товарищу, словно пригвожденному к месту заклятием, и тихонько спросил:

— Ударило, что ли, в... ?