Чтение онлайн

В тот же самый миг из сеней над головой арапа поднялась тяжелая дубина и ударила его в затылок. Лишь тогда он вздрогнул, словно просыпаясь от сна. Роняя слезы, убийца повалился навзничь.

Дед Трандафир Дору склонился над трупом, щупая его дубиной, бормоча ругательства. Но вдруг заметил онемевшую от страха княжну. Торопливо отряхивая, словно от дождя, барашковую кушму, кустистые брови и бороду, дед Трандафир с ворчанием сгорбился, убираясь за дверь:

— Прикройся, дочка! Не ищи черта!

Через четыре дня после этого случая явилась с недолгим визитом Варвара Михайловна. Раздав всем, не исключая Анастасии Ивановны, похвалы и советы, по своему обычаю, она пригласила княжну Марию на небольшой обед, на манер посиделок, устроенный знатной молодежью столицы, с изысканными блюдами, легкими винами и веселыми шутками. В пути, нахохлившись под дыханием зимнего ветра, задувавшего сквозь щели в карету, тихо сообщила, что обеда не будет. Царь возвратился из Олонца и желает видеть княжну.

В укромной комнатке меншиковского дворца, теперь уже московского, Петр встретил Марию бурными объятиями. Ласки были сладостны и жарки. Всегда энергичный, торопящийся, резкий, Петр с нею преображался, из недоступных монаршьих высот спускаясь на грешную землю. Из грозного императора Руси царь превращался чуть ли не в ласкового Ивана-царевича народных сказок.

— Дозвольте, ваше величество, кое в чем признаться. — Горячее дыхание княжны оборвалось.

— Что случилось? Пошто дождик? — спросил голос царевича Ивана.

— Простите, государь. Плачу от радости по поводу нашей встречи. Но плачу также при мысли о тех испытаниях, которые меня еще ждут.

— О чем ты? — взволновался Петр, потемнев лицом. Всю жизнь царь сражался со смертью: в войнах с врагами своей державы, в битвах с ее отсталостью. Противники не раз пытались убить его и близких ему людей, и он платил им тем же, убивая, когда одолевал. Петр умел драться и наносил удары без дальних церемоний. Обстоятельства и время требовали от него беспощадности. Приходилось и лютовать, и проливать реки крови во имя закона и славы отечества. Под взмахами его скипетра слетало с плеч множество голов. И каждая срубленная голова оставляла горькие меты на нем самом; ибо не волею своею лишал жизни великий царь, но неволею — принуждаемый разумом своим и духом своей эпохи. Не уничтожь он их, они бы уничтожили его; и гибель его могла стать погублением Державы Российской, родившей его для того, чтобы он вывел ее из тьмы.

— Что случилось? — с тревогой повторил князь.

— На днях, государь, когда я выходила из бани, на меня набросился с ножом убийца. На мое счастье, наш слуга свалил его сзади ударом дубины.

— Кто это был?

— Не ведаю, ваше величество. Слуги выволокли его за ноги во двор. Оттуда, положив в телегу, увезли.

— Слава богу, что обошлось. — Петр содрогнулся в глубоком волнении, грозя очами невидимому врагу. — Я прикажу расследовать дело. Князю же Кантемиру попеняю за то, что не устроил у себя достаточной охраны. Приставлю к вашему дому для того драгун моей лейбгвардии. — И смягчившись, добавил: — Что касается ребенка, прошу тебя носить его с заботой и достоинством. С нынешнего дня прикажу моему лучшему врачу Георгию Поликале неотступно о вас заботиться. Для лекарств и снадобий сей эскулап — как пастух для овец: он пасет их, он оберегает, он же знает их до самих потрохов. Один Антоний ван Левенгук, голландец, превосходит его в познании медицины.

Под образом богородицы в восточном углу горницы горела лампада с конопляным маслом. Росточек пламени над нею, чуть трепеща, окрашивал робким желтым светом серый мрак ночи. Петр нащупал в ящике столика кусочек трута. Зажег его от лампады и пронес, как факел, до канделябра, венчая его более яркими огоньками. Комната заполнилась медовым сиянием. Осветилось лицо княжны и тень печали на нем.

— Ты хочешь, милая, еще что-то сказать?

— Да, государь. Хотелось бы знать, что станет со мной?

Петр глядел на нее словно из дальней дали, долго и непонятно. Словно и удивлялся ей, и был чем-то стеснен. Оторвал руки от ее жарких плеч и в молчании отстранился.

— Немало женщин повстречалось мне в жизни, — молвил наконец царь, — но ни единая не дерзнула помыслить о том, о чем возмечтала ты. Всем было довольно тех малых радостей, кои дарует нам судьба...

— О государь! Прошу еще раз прощения за мою неумелую надоедливость. Любви вашего величества, знаю, я ни в коей мере не достойна. Ваше величество — великий император, и ни к чему ему затруднять себя особым обхождением с таким зеленым существом, какова я есть. — Петр по-прежнему оставался непроницаемым, и она продолжала с возрастающей настойчивостью: — Моя любовь, государь, сопровождала ваше величество неотступно и смиренно во всех путешествиях, совершенных вами, — к лагерям вашего войска, к кораблям флота, к заводам или целебным водам Олонца. Я была всюду с вами в помыслах и молитвах, и ставила перед образами свечи, и била земные поклоны. Болтуны распускали недобрые слухи, я отбрасывала их, закрывая уши. И в мыслях не могла представить себе, что с вашим величеством случится худое. И думать о таком не хотелось, и верить такому, ибо в тот час я простилась бы с жизнью сама. О, ваше величество! В вашей воле смеяться над моими неразумными словами. В разлуке с вами, при ваших отлучках по делам державы, я неизменно ждала, каждой капелькой ничтожной моей души, хоть малого известия, хотя бы записку из тех мест, где вы изволили находиться. И не получила ничего, ни даже столько, сколько голубь смог бы принести в клюве. — Петр бросил тут на княжну острый взгляд. — Ждала, терзалась, плакала. Во снах меня мучили привидения, упыри. Каждое утро я просыпалась с надеждой узнать хотя бы малость о том, что происходит с вашим величеством. Когда же передо мною сверкнул нож убийцы, я поняла, наконец, что любовь моя — как звезда в моем небе, что правым и вышним судьею моим буду я сама, прокляв свои иллюзии и гордыню.

Княжну Марию охватила волна холода; княжна содрогнулась. Но не простою дрожью, а колдовской; от княжны она передалась Петру. Могучая сила заставила его отшвырнуть прокуренную трубку и с шумом подтащить стул к креслу, где сидела Мария. То же волшебство принудило его взять ее руки и накрыть их, как птенцов, ковшами своих огромных дланей.

Иван-царевич из старой сказки опять проснулся в грозном повелителе.

— Дорогая, обиженная девочка! — молвил Петр голосом сказочного доброго принца. — Я полюбил тебя без каких-либо особых намерений. Полюбил просто так, нежданно, за молодость твою, за ум, за то, что ведомо только богу, за то, наконец, что ты есть ты... Гляжу в глаза твои и не вижу в них и тени коварства или хитрости, или тайного помысла. Ты излила мне свои горести с чистотою и искренностью, как весеннее облако изливает свой первый гром, благую весть для жаждущих нив. И этим нравишься мне, и этим ты для меня редкостное существо. Но сможешь ли ты понять и меня? Знаешь ли как следует Екатерину Алексеевну? Дорогая обиженная княжна, Катенька любит меня и чтит более, чем самый преданный пес. Она никогда не связывала меня клятвами. Не надоедала жалобами. Знает мои желания и удовольствует меня с избытком. Только...

Петр вздохнул. Поцеловал тонкие руки княжны. Поискал в полутьме трубку, исходившую последним дымком. Сделал несколько затяжек, расхаживая по комнате, словно перед чем-то колеблясь. Когда он снова остановился перед княжной, глядевшей по-прежнему мрачно, облик Ивана-царевича успел раствориться в табачном дыму. Голос царя прозвучал решительно и резко:

— Гут! Родишь мне мальчика — признаю его законным сыном. И станешь ты императрицей на Руси!

Дмитрий Кантемир, обремененный сенаторскими обязанностями, научными изысканиями и литературными трудами, а сверх этого так же — хозяйственными заботами, имел лишь весьма туманные представления об отношениях, сложившихся между его дочерью и русским царем. Супруга же его, княгиня Анастасия, боялась ему о них поведать, дабы князь не помыслил, что она дерзнула бросить ему в том упрек, а княжна не сочла бы ее предательницей.

В один морозный январский день состоялась ассамблея у фельдмаршала Меншикова. Пили шампанское, венгерское и бургундское. Танцевали до упаду. Иноземные гости признавали, что таких блестящих празднеств не увидишь и при высоких и славных монаршьих и княжеских дворах Парижа, Берлина, Вены и Амстердама.

В минуту отдыха Кантемир отошел в сторонку, чтобы покурить. С табачным ароматом сдружилось немало знатных россиян, молодых и старых, и целая толпа с глухим гомоном теснилась теперь вокруг стола с трубками, табакерками и кисетами. Одни выпускали клубы дыма, другие наслаждались запахом чубуков, третья разновидность любителей утыкалась носами в сушеную заморскую травку, которую при всем желании святою не назовешь. Были тут и такие, которые еще не пробовали новое зелье и только облизывались, не решаясь к нему приобщиться.