Чтение онлайн

Прокопович отряхнул рукавицей свою холеную бороду, снимая окутавший ее белый покров. Улыбнулся снегопаду, затем — князю.

— Святейший синод просит о том ваше высочество по двум благословенным соображениям; дабы магометане, при распространении сведений о вере, ими исповедуемой, не получили удобного повода для того, чтобы осудить нас как клеветников, не знающих стыда, и поднять крик о том, что мы, без достаточных оснований и твердых доказательств, скатились к злословию и, измыслив клевету, нанесли им оскорбление. Вторая причина просьбы нашей в том, чтобы мы сами, христиане, искусные во всем мужи, не занялись бесплодными спорами, достойными осмеяния.

— И это все?

— Пока — все.

— Я с уважением выслушал волю святейшего синода, высказанную устами высокопреосвященного архиепископа, возлюбленного друга моего. Поклон вам земной и великое благодарение за труд. Поклон мой также достойным отцам, членам святейшего синода, коих от души благодарю. И все-таки ответ мой будет неколебимым и суровым.

— Не забывайте, князь: достойные отцы — во множестве...

Дмитрий Кантемир положил снежный колобок на ладонь своего собеседника:

— Теперь настал черед вашему высокопреосвященству любоваться снегопадом и хранить молчание, — напомнил он.

Прокопович укоризненно качнул камилавкой, принял комок снега и прилепил его, как белый набалдашник, к рукояти посоха.

— Все мы, смертные, от века носим в себе два дара судьбы, ваше высокопреосвященство, — молвил Кантемир. — Дар жизни и дар смерти. Оба, с мгновения зачатия нашего, всегда остаются с нами, неустанно напоминая о том, что неминучий час наш настанет и надо мыслить об искупительной кончине. Надобно помнить еще и о том, что покровы коварства в свое время ветшают и, разваливаясь со всех сторон, обнажают его стыд. Уверенный в этом так же твердо, как в извечном движении и круговороте атомов в положенные периоды, мог ли я дозволить себе действовать противу совести моей и возвести на магометан клевету? Достойнейший отец архиепископ! С глубокой верой признаю: от сердца в писании моем исходит лишь призыв мой к христианскому миру — выступить в поход против приверженцев пророка, пока не укрепились они сверх меры. В остальном содержание моей работы почерпнуто из библиотек и книг. Все, что написано в ней, прочитано мною у разных авторов либо слышано в беседах с мужами высокого сана за двадцать два года юности, проведенные мною в столице Оттоманской империи. Дом души моей, отче, чист, и паутина лжи не может найти в нем места. Проклятия же мои лжепророку Мухаммеду, ваше высокопреосвященство в этом может легко убедиться, всегда и во всем справедливы. Но мною не упущено также ничто из того, что достойно похвалы у его последователей. Зачем и как отрицать мне, к примеру, что лживая книга Корана написана на прекрасном арабском языке, в ритмическом и метрическом стиле, таком совершенном, что считается поистине божественным? Могу ли, затем, отрицать непревзойденное ораторское искусство людей Востока, именуемое ими «илмии челам», то есть искусством речи? Готов отстаивать даже мысль, что в риторике восточные народы ничуть не уступают европейцам. Если послушать магометанского улема, проповедующего в мечети, особенно рассуждающего о моральных достоинствах и грехах, можно с правом сказать, что перед тобою — глаголящий по-турецки эллин Демосфен или римлянин Цицерон. Прочитавший же и понявший их исторические и поэтические труды мог бы поставить некоторые даже превыше европейских... Можно ли, с другой стороны, отрицать значение их школ — в Стамбуле, Удрии, Буссе, Вавилоне или Алеппо? Или называть ересью тот отрывок из Корана, где показана красота и доброта пророка: что он-де никогда не сердился, что был милостив даже к врагам, что ни разу не принимал трапезу в одиночестве и не брезговал делить ее с прокаженными и нищими? Так что не о ересях у меня речь, высокопреосвященный отче, но о таланте авторов этой книги, каковые авторы ни в коей мере не были святыми, но обыкновенными людьми... Таким образом, благочестивый отец архиепископ, труд мой не нуждается в новых свидетельствах в свою пользу. Если же, паче чаяния, объявится борец за магометанские заблуждения, коий станет дерзко утверждать, будто вся моя книга или отдельные части ее ложны, я готов разоблачить его и доказать, что намерения его — злокозненны. Не следует опасаться мне и христиан, ведающих язык и обычаи магометан, ибо они подтвердят изложенное мною. Наконец, дерзну покорно напомнить вашему высокопреосвященству, что эта книга написана мной по высочайшему императорскому повелению и что его величество приказал надзирающему за типографией господину Абрамову напечатать ее.

— Ссылка на императора не довод.

— Можно ли считать тогда доводом ссылку на святейший синод?

Феофан Прокопович остановился и посмотрел на князя сквозь мельтешение снежинок, словно из бездны изумления:

— Случилось ли хотя бы однажды в жизни вашему высочеству кому-либо в чем-либо уступить? Если подобное когда-нибудь произошло, значит, в тот час либо шел дождь, либо случилось землетрясение!

Льдистый ветер с севера подул сильнее. Снежные хлопья ускорили кружение, налетая, словно рой комаров. Облака потемнели, сковывая небо мрачными сгустками. Кантемир и Прокопович вернулись в дом. Пока слуги снимали с них шубы, архиепископ со значением улыбнулся и молвил:

— Настоятельно прошу вас, ваше высочество и брат во Христе, не думать, будто я вознамерился над вами втайне надзирать или питаю к вам неприязнь. Такова уж моя привычка, у многих вызывающая гнев, — обо всем проведывать и быть осведомленным. Так вышло и теперь: мне известен вопрос, с коим ко мне приехало ваше высочество. Погодите, погодите, не хмурьтесь! В наши дни, ежели ленишься пояснять для себя тайны света, попадаешь слишком часто впросак.

Кантемир подождал, когда слуги удалятся, и спросил:

— Не обманывает ли меня слух?

— Не обманывает, князь... Граф Толстой вам друг и желает добра. Приблизившись к его величеству как старинный наперсник, он узнал о слабости царя и внушил ему твердое намерение. Граф долго обдумывал это дело. Взвешивал обстоятельства на пользу ему и против. Одолел собственные колебания. Потом склонил также Меншикова, затуманив глаза светлейшего цветистыми доводами; ибо Александр Данилович ради императрицы готов в огонь и в воду. Толстому же невыгодно ссориться ни с ним, ни с самой Екатериной. С другой же стороны, и Меншикову не с руки портить дружбу ни с императором, ни с Толстым... Так что Петр Андреевич посоветовал нашему монарху издать закон, по коему император вправе самолично назначать себе наследника. Затем приехал ко мне и попросил поддержать его в этом деле. Такие же речи граф повел после и с другими советниками царя. Я посмеялся в душе: мне все стало известно еще с первой встречи княжны с царем... Так вот, чтобы ваше высочество не точили сомнения, прошу вас. Читайте...

Архиепископ протянул Кантемиру лист бумаги.

«Мы, Петр I, император и самодержец всероссийский и прочая, и прочая, и прочая...

Объявляем, понеже всем ведомо есть, какою авессаломского злостью наделен был сын наш Алексей, и что не раскаянием его оное намерение, но милостью божиею ко всему нашему Отечеству пресеклось (что довольно из Манифеста о том деле видимо есть); а сие не для чего иного у него возросло, токмо от обычая старого, что большому сыну наследство давали, к тому же один он тогда мужеска пола нашей фамилии был, и для того ни на какое отеческое наказание смотреть не хотел; сей недобрый обычай не знаю чего для так был затвержден; ибо не токмо в людях по рассуждению умных родителей бывали отмены, но и в Святом Писании видим, когда Исакова жена состарившемуся ее мужу, меньшому сыну наследство исходатайствовала, и что еще удивительнее, что и божье благословение тому следовало...

...В таком же рассуждении, в 1714 году, милосердуя мы о наших подданных, чтоб и партикулярные их домы не приходили от недостойных наследников в разорение, хотя и учинили мы устав, чтоб недвижимое имение отдавать одному сыну, однако ж отдали то в волю родительскую, которому сыну похотят отдать, усмотря достойного, хотя и меньшого мимо больших, признавая удобного, который бы не расточил наследства. Кольми же паче должны мы иметь попечение о целости нашего государства, которое с помощью божьею нынче паче распространено, так всем видимо есть; чего для заблагорассудили мы сей устав учинить, дабы сие было всегда в воле правительствующего государя, кому оный хочет, тому и определит наследство, и определенному, видя какое непотребство, паки отменит, дабы дети и потомки не впали в такую злость, как выше вписано, имея сию узду на себе. Того ради повелеваем, дабы все наши верные подданные, духовные и мирские без изъятия, сей ваш устав перед богом и его евангелием утвердили на таком основании, что всяк, кто сему будет противен, или инако как толковать станет, тот за изменника почтен, смертной казни и церковной клятве подлежать будет».

Убедить Феофана Прокоповича не удалось. Архиепископ непоколебимо настаивал: «Систему» нельзя печатать без особого предисловия. Но Дмитрия Кантемира это мало смущало. Царь приказал напечатать книгу, значит — она будет напечатана.

И все-таки, следуя мудрой поговорке, что слава добывается более смелостью, чем робостью, помня также, что разводящий в доме огонь должен позаботиться о выходе для дыма, князь в тот же день отправился к Феофилакту Лопатинскому, ректору Московской духовной академии.

— Эге, ваше высочество, — сказал Лопатинский, когда речь зашла о книге Кантемира, — ежели бы соль могла гнить, чем приправляли бы мы пищу? И ежели бы иссякла верность дружбы, на чем строили бы люди сокровища земные? Решение святейшего синода было принято главным образом по настоянию Прокоповича. Мнение его высокопреосвященства нельзя отбрасывать так легко: магометанство было и остается ныне трудно одолимой чумой. С другой стороны, мы с вами, крещенные по закону Христову и ратники за спасение мира, обязаны исследовать ереси неверных, дабы достойно с ними сражаться. В обязанности нашей также — ведать все о жизни их, обычаях и культуре. По моему мнению, труд вашего высочества заполнил непростительный пробел в науке, отечественной и всемирной. Заполнил искусно, со знанием и мужеством. Но это все-таки первый труд такого рода, и не следует удивляться, что у некоторых из нас он вызвал испуг... Однако я намерен его защитить. Слабым умом своим дерзнул я написать оду, которой хотел бы предварить вашу книгу при ее обнародовании. Название ее — «Оде ин лаудем оперис серениссими принципис Дмитрие Кантемирии»...

Такой же прием оказал ему другой видный деятель святейшего синода Гедеон Вишневский.

Довольный этим, Кантемир, пока не стемнело, решил продолжить поездку с визитом в типографию. Начальствующий над нею Абрамов был сухощеким мужчиной с бегающими глазками. Всевышний не наделил его чрезмерным умом, наградив зато скоростью ног и хваткостью рук. За два года Абрамов привел в порядок здание типографии, выглядевшей теперь снаружи как небольшой ухоженный замок. В ее списках числились четырнадцать типографских станков, печатавших церковные и светские книги. Один был оставлен для изготовления гравюр. При каждом станке служило одиннадцать человек.