Чтение онлайн

Важные перемены произошли в поведении Петра Андреевича Толстого. Граф отказался от щекотания ноздрей острым запахом порошка из округлой золотой коробочки и потребовал трубку с янтарным мундштуком, такую же, как у Кантемира. Наполнив дымом легкие, он выдохнул краешками губ два сизых облачка, и повел приятеля в глубину зала, в укромное место. Разглядывая собравшихся глазками, прикрытыми морщинистыми старческими веками, он молвил с таинственным видом:

— К бокалу доброго вина, ваше сиятельство, не мешает добавить мудрое слово.

— Хвалилась как-то редька: хороша я с пчелиным медом, — улыбнулся Кантемир.

— И мед ответствовал, что и без редьки он хорош?

— Именно так, ваша светлость. Мудрое слово полезно и без вина.

— Не буду спорить. А все-таки под звон бокалов плодотворнее и совет.

Кантемир внимательно посмотрел на старого дипломата, искусного в запутывании людей и дел. Добрые отношения между ними установились давно, еще в Стамбуле, когда Кантемир был у осман заложником и только мечтал о свободе — для себя и своей страны. Сведя знакомство с московским послом и советуясь с ним, князь не совершил ошибки. Полезным оказался для него граф и позднее, в России.

— Дорогой друг, — ровным голосом начал Толстой, будто продолжая беседу на ночном привале, у костра из сухого хвороста, — наша жизнь, как ударившая о берег волна, быстротечна и бурлива. Вот мы живы — и вот нас нет. Угасли, и навеки. Но истлевает и рассыпается, как трухлявый древесный ствол, только бренное тело; душа продолжает жить во всем, что удалось сотворить нам силою духа или трудом своих рук.

— Ваша правда, граф. Ибо все можно замедлить, остановить или лишить смысла, кроме бега времени, — философическим тоном подтвердил Кантемир, хотя уже понял, что не одна философия занимала в те минуты старого графа Толстого.

Тогда граф свернул на другую тропу, сохраняя размеренный тон оракула:

— Возлюбленный и славный властитель и покровитель наш Петр Алексеевич по стати своей высок и крепок, словно во цвете лет. Одна седина на висках и свидетельствует о том, что царь наш уже не юноша. Однако в его возрасте человеку пора все-таки помыслить о том, что произойдет после его кончины. Кто возьмет в руки, к примеру, кормило державы после того, как его величество перейдет в мир иной? Первый сын государя оказался непотребным и погиб. Второй ушел из жизни при трагических обстоятельствах. Остаются дочери. Все они — царского рода, но женщина, какой бы она ни была, остается женщиной, и народ принимает ее правление с неудовольствием. Его величество опечален тем. В печали и мы, его верные слуги. Как же выйти из затруднения? — спросил нас его царское величество за бокалом вина, охваченный волнением. Мы ответствовали, что государь наш от бога и народа своего волен в выборе: либо взять новую супругу, либо назначить своим преемником любого, кого соблаговолит, мужа достойного рода. Его величество задумался. Так что не будет чудом, если наследником престола станет росток иной крови. Есть, однако, еще одно дипломатическое правило: слово еще не дело. Слово обретает силу, когда перелито в оружие или написано на бумаге. Посему просили мы пресветлого Царя нашего издать указ, дающий монарху право самому назначить себе наследника. Его величество призадумался снова. По моему скромному мнению, необходим еще один толчок. Было бы благом, чтобы ваше высочество, князь, побеседовали о том с его высокопреосвященством, вице-председателем святейшего синода Феофаном Прокоповичем. Рукою его высокопреосвященства наш монарх и в прошлом писал мудрые манифесты и указы. И если бы ваше высочество постарались поскорее встретиться с архиепископом, дело было бы сделано как раз вовремя.

— Блаженный владыка — одна из лучших опор монарха среди способнейших его советников. Его величество умело устранил от дел беспомощных чиновников, так ловко с ними управлявшихся, что в субботу они ломали все, что успевали сделать за неделю. Не скажу, что совет вашей милости не нравится мне и встречает во мне противника. Но что скажет на то Александр Данилович Меншиков, по моим сведениям, — друг и наивернейший слуга ея величества императрицы?

— Ваше княжеское высочество меня неверно поняли. Не мы, но сам его величество желает такого указа... Коня ставят у той коновязи, на которую указал хозяин!

Толстой странным образом усмехнулся и, казалось, мигнул левым глазом. Он и вправду подмигнул, но не Кантемиру, а внутреннему, собственному демону, с которым вел неустанный совет и спор. С повисшей под мясистыми губами трубкой он по-стариковски удалился, тяжело ступая.

Необычное поведение графа и особенно тайный знак Толстого своему нечистому заронили в душу Кантемира росток горького подозрения. Князь долго пережевывал его, пока не окончился бал. Высасывал из него сок с привкусом желчи также дома, перед сном, и наутро, и весь следующий день. Было ясно: далеко не все свои мысли Толстой облек в слова. О чем же именно граф умалчивал? Почему побуждал его поскорее встретиться с Прокоповичем? Скрывался ли за всем этим какой-то тайный замысел? Или Толстой поступал по-товарищески, из дружбы?

К этим размышлениям князь привлек также Ильинского. Кантемир думал порой вслух, порой — вертясь по комнате и ядовито прыская; секретарь же следил за ним со скромностью и покорством, вставляя лишь местами слово-другое, чтобы не казаться совсем лишенным речи.

Если не считать балов и официальных празднеств, в которых он участвовал непременно, занятия Кантемира сводились в основном к присутствию на заседаниях сената и к работе над собственными трудами. Не так давно князь вознамерился изведать науку анатомии, вызывавшую в те годы известный шумный интерес как в европейских странах, так и в России, но отложил это на более позднее время, посвятив все силы книге о системе магометанской веры. Постоянно находясь в окружении императора, среди его советников, он видел, что приготовления к новой военной кампании в южные пределы ведутся довольно успешно. Войска с Балтики теперь стояли вдоль Волги. Новые корабли быстро строились в Нижнем Новгороде, Казани, Астрахани и других местах. Высочайшие повеления к ускорению работ то и дело летели к астраханскому губернатору Артемию Волынскому. И Дмитрий Кантемир, старательно участвуя в раздувании бури, жег свечи и безжалостно истачивал перья в сочинении своей «Системы». Иван Ильинский трудился со своей стороны, неустанно переводя эту новую работу с латыни на русский. В один из тех дней, словно дар небес, выпала радость: окончание первого тома описания. Это был том, состоявший по обычаю времени из посвящения императору-самодержцу Петру Великому, предисловному обращению к читателю и шести книг, в свою очередь, разделенных на главы. Русское заглавие рукописи гласило: «Книга-система, или состояние мухаммеданской религии». Для первого листа обложки Кантемир нарисовал аллегорическую гравюру: сплетенное из змей дерево со стволом, растущим из чрева лежащего человека. Под деревом виднелись три женщины, представлявшие Европу, Азию и Африку, то есть три континента, на которые пала тень учения пророка.

Представленный без промедления царю, труд князя удостоился похвалы. И был послан Петром синоду для отправки в печатню.

Странное подмигивание Петра Толстого не могло, следовательно, предвещать неприятностей с этой стороны. Не поставил ли граф себе цель втянуть князя в трения с Прокоповичем? Но какая выгода могла проистекать из этого для Толстого?

Два года до того Феофан Прокопович издал анонимное сочинение «Первое учение отроком». По приказу его величества книга была предназначена для воспитания всех молодых дворян державы и зачитывалась в церквах наряду с молитвами и псалмами в течение целых трех месяцев. Кантемир тоже одобрил этот труд, однако не всецело. Работа Прокоповича, конечно, являлась шагом вперед в педагогической литературе того времени. Но, по мнению князя, не была лишена недостатков. Посему он замыслил книжицу «Темные места в Катехизисе, обнародованном анонимным автором на славянском языке и озаглавленном «Первое учение отроком», проясняемое князем Кантемиром».

Князь изложил свои доводы в спокойном, глубоко обоснованном стиле. Он обвинил автора в некотором уклонении к евангелию, в поддержке теории немецкого протестантского богослова Иоганна Буддеуса и в игнорировании основной системы воспитания. подрастающего поколения в традиционном духе православной христианской церкви. В том же смысле обвиняли Прокоповича Феофилакт Лопатинский, ректор Московской духовной академии, Дмитрий Ростовский и другие церковники. У Кантемира состоялись даже открытые споры с Прокоповичем, и тот хотя и пламенно противился, не проявлял после ни капли обиды.

Кому и зачем же тогда подмигнул Толстой?

Иван Ильинский покорно выслушал рассуждения своего господина. Сохраняя то же спокойствие и покорность, молвил кратко:

— Княжна Мария.

Кантемир, вздрогнув, выкрикнул:

— Что-что?

— Не гневайтесь, сиятельный государь князь, — склонился Ильинский. — Но более и лучше всех о том ведает ее высочество княгиня Анастасия Ивановна...

Когда князь появился в гостиной, слуги в ливреях с галунами и служанки в белых передниках и чепчиках рассыпались кто куда, словно их ветром сдуло. Так было здесь заведено: при появлении его высочества в любом месте в доме и его службах любые споры и свары, приготовления и приборки прекращались мгновенно до той поры, когда его сиятельство изволит удалиться. Дозволено было скакать на задних лапках и болтать повисшими набок языками рыжешерстым, породистым псам. Дружелюбно вякать усатым котам и кошкам. Повизгивать собачкам с лисьими мордочками и ушками, тоже — особой, чистейшей породы. Дозволено также было оставаться на глазах его высочества сиятельнейшей его супруге княгине Анастасии Ивановне. В этот, как и в другие дни, княгиня блистала свежестью кожи и румянцем щек. Во славу и в благословение тому дню бросали в гостиную щедрый свет широкие окна в окрашенных красным рамах. Зима вливала свое очарование сквозь стекла в ледяных узорах, дополняя блеск зеркал и ясность душ, неутолимых в блаженстве.

Взор князя смягчился.

— Господь всеблагой, деля дары свои средь живущих, наделил ими каждого по заслугам, — молвил он. — Моя же доля, преследуемого и мучимого судьбою, особенно щедра: господь даровал мне юный бриллиант, который, чем более им любуешься, тем ярче он для тебя сияет.

На одно колено князя, мурлыча, вскочила малая кошечка. На другое — «кошка» покрупнее, драгоценная и ластящаяся. Поцеловав супруга, она сказала:

— Твоя милость, государь мой, совершает ошибку, полагая, что бриллианты были созданы всевышним для раздачи меж смертными. Истинно как раз обратное: каждый смертный сотворен для своего собственного бриллианта.