Чтение онлайн

Войска стали выгружаться и, построившись, направились к приготовленным для них лагерям и заставам. Корабли теснились в гавани, как бабочки. Офицеры и генералы утратили сон в бегах и хлопотах, в приготовлении провизии. Особые фельдъегеря оседлали быстрых скакунов и галопом помчались с манифестами к Дербенту, Баку и Шемахе, к грузинским и армянским землям.

От привала к привалу, с некоторым промедлением, чтобы не утомлять княжну Марию, через две недели с лишним к устью Волги подошел также кантемировский фрегат. Семейство господаря без промедления проследовало в отведенный ему дом казенных рыбных промыслов, где был уже накрыт стол и выставлена многочисленная охрана. Для каждого приготовили просторные, светлые горницы, к каждому приставлены вышколенные слуги в ливреях из фландрского сукна с яркими отворотами. У лестницы ждали кареты, запряженные шестернями. Юсуфа, сына Избелата, взятого по пояснице и ногам в тесные шины, врачи хотели перевести на другую галеру и оставить по дороге до выздоровления в каком-нибудь городке, но Кадыр Мухаммед воспротивился.

— Оставите Юсуфа — бросайте меня, — воскликнул он, чуть не плача. — Если расстанемся, Юсуф умрет. Умрет он — помру и я.

С большим трудом раненого доставили в Астрахань. Лишь тогда у Кадыра вырвали согласие оставить друга в воинском госпитале.

После происшествия в Булгаре Великом княжна еще труднее переносила беременность. И родители, и Мария теперь знали, что злая сила подстерегает ее, выпустив когти. Кантемиры знали имя этой силы, но боялись даже произнести его, знали облик, но опасались его описывать. Что можно было противопоставить той безжалостной силе? Анастасия Ивановна занималась домашними делами, бранила поваров и портных, слушала болтовню цирюльника. Князь Дмитрий часами не отходил от печатников, выпускавших царские манифесты; писал новые страницы «Хроники романо-молдо-влахов»; разбирал материалы, собранные в столице волжских булгар и в других местах. Он по-прежнему находил время для исторических, археологических, лингвистических исследований, к которым теперь прибавились и астрономические. Все узнали об этом в те ясные ночи, когда его высочество усаживался на табурет на мостике фрегата и следил в телескоп за скольжением созвездий; и еще в то утро, когда он произнес странные слова «координаты» и «меридианы» и стал рассказывать о географических и небесных измерениях, а также об острове Ферро, каковые исчисления, однако, были чересчур далеки от понимания окружающих. В Астрахани князь провел наблюдения и установил математическим способом местную широту, равнявшуюся 45 градусам и 20 минутам; но и этого никто не понял. Как сам князь Дмитрий, так и его молодая супруга и сыновья притворялись, будто не замечают волнений Марии. Развлекали ее болтовней и заговаривали потоком слов.

Но не успели они как следует устроиться в своем временном жилище, а слуги — доставить с корабля багаж, как объявили о приезде царя и графа Толстого. Это вызвало некоторое смятение, однако никого не удивило. Петр быстро прошел в комнаты и направился прямо к княжне Марии. Он был потный, весь в пыли и устал. Все в доме замерли, следя за каждым его движением. Его величество без тени стеснения обнял княжну за плечи и расцеловал в обе щеки. Любители строить догадки безотлагательно установили: раньше царь дарил ее двумя поцелуями, теперь — тремя. Лишь после этого император обратил к остальным широко улыбающийся лик и допустил к своей руке.

— Дадите ли воды помыться? — спросил он, бросив кафтан и шляпу камердинеру и засучив рукава выше локтей.

Княгиня самолично принесла большой таз, князь — кувшин с водой, полили Петру Алексеевичу на руки, на шею и голову. Ополоснувшись и освежившись, царь был приглашен к закуске.

— Какая закуска, господа? — спросил Петр весело. — Слышишь, Петр Андреевич? Князь Дмитрий Константинович угощает нас закуской. Вели лучше, князь, нести на стол яства добрые да сытные, как подобает для мужей работящих и не ленящихся. Да выбей у бочонка дно. Да зажарь доброго барана! Ощипай петуха! Да садитесь все с нами вместе, за кумпанию. Тебя, княжна Мария, прошу по правую руку. Как себя чувствуешь, хорошо ли? Твое дело теперь — есть и пить за двоих. Ну, ну, не смущайся! И прости, прости... Молчу, молчу и гляжу в другую сторону...

Царя давно не видели в таком ясном настроении.

— Знаете ли, господа, с чем ныне схож наш город Астрахань? Город Астрахань стал схож с пчелиным ульем, где каждое создание, каждая пчела прилежно трудится и приносит пользу. Первейшая забота наша — устроение войска и отдых для солдат. Ибо войско — защита державе от любой беды. После военных первейшие искусники и мудрецы на свете — торговые люди. Мог ли кто сосчитать сих людей в городе Астрахани? Вряд ли. Пустое дело считать их, прибывающих сюда бесчисленно со всех сторон света, отправляющихся то вверх, к северу, то вниз, на юг. Вот и мне повстречался ныне в караван-сарае индийский купец по имени Баниан Абдурран. Сколько разума сидит под его черепом в тюрбане — того не вместишь и в сотню печатных книг. Славится город Астрахань, а после Астрахани — Красный Яр, с его виноградниками и садами. Уж будьте добры, ваши милости, познакомьтесь с ним завтра же или послезавтра. Попросите кравчего Ивана Праху от моего имени угостить вас вином из его запасов. Чертовски доброе вино делает Праха, ей-богу! Я приказал ему доставить сюда черенки лозы из тех областей и стран, которые он посчитает достойными. Посадить здесь новые виноградники и готовить для меня вина, которые посрамят и бургундское, и рейнское, и токайское в придачу!

Царская болтовня вселяла в сердце княжны спокойствие и ясность, не покидавшие ее долго после его ухода.

Граф Толстой в свои семьдесят семь лет обладал еще достаточной силой рук и остротой разума. Когда он выходил на веранду в треугольной шляпе и, опираясь на трость, устремлял взор в глубину вселенной, всем казалось, что нет на свете ни держав, ни планеты, ни человеческого помысла, о которых бы он не ведал. Для каждого дипломатического или торгового предприятия у графа было наготове наставление и совет. Каждому человеку Петр Андреевич знал истинную цену. На норов каждой державы умел найти узду. Как самые близкие царские советники, так и сановники и сенаторы высоко ценили щедрость его ума и трепетали перед влиянием, которым он пользовался при императоре. Да и граф привык уже к роли оракула и не терпел, когда кто-нибудь хоть сколечко им небрегал. Поэтому изумился и нахмурился, когда один из приближенных царицы поклонился перед ним в один из тех дней с нежданным для него приказом:

— Ваша светлость, ее величество желает видеть вас через четверть часа.

«Зачем такая спешка?» — с неудовольствием подумал граф. Но спросить о том вслух не осмелился.

Император с утра осматривал Астраханский кремль; в училище при соборе святой Троицы беседовал с наставниками и похвалил усердного и башковитого ученика Василия Тредиаковского, сына священника здешней епархии. Вместе с Волынским и Апраксиным сел потом в карету и отправился к флотилии. Вернуться царь должен часа через два или три. Следовательно, размышлял Толстой, Екатерина хочет принять его в отсутствие монарха и без его ведома. Что это ей взбрело?

С таким вопросом на кончике языка, соблюдая достоинство и учтивость, он вошел в роскошную горницу всероссийской властительницы. Ступив на пушистый ковер, остановился и низко поклонился. Потом посмотрел вокруг с недоумением и страхом. Екатерина стояла подле открытого окна и обмахивалась веером. Казалось, царица внимательно наблюдает за чем-то снаружи, хотя окно выходило на целый лес башен и стен. Раскрыв рот для положенного приветствия, Толстой наткнулся взором на обнаженную ниже лопаток спину императрицы, и его бросило в жар. Что бы это означало? Когда учинялось со стороны царицы такое бесчестье для ее подданного и верного слуги? И видано ли подобное поношение — встречать царевых советников спиной?

На край окна снаружи уселся воробышек. Казалось странным, как мог уцепиться он коготками за гладкое дерево и надежно на нем держаться. Воробей чирикнул, встопорщил перышки и полетел, никуда не сворачивая, прямо к гнезду, спрятанному под карнизом дальнего сарая. Императрица, не шелохнувшись, продолжала покачивать веером у плеча.

— Пришел, Петр Андреевич? — спросила она, будто из иного мира.

Толстой насупил старческие брови, однако поклонился, подавив обиду.

— Как недостойный раб припадаю к стопам вашего величества.

Веер на мгновение остановился. Затрепетал, словно в сомнении. Когда его колебания возобновились, с уст царицы слетели неласковые слова:

— Род вашей светлости, господин граф, славен и древен. Сами вы смолоду проявили выдающиеся достоинства. Служили царевне Софье. Потом — брату ее Петру Алексеевичу. Подавая юному поколению пример в усвоении воинских, особливо же навигацких искусств, ездили учиться в Италию. После этого тринадцать лет, терпя утеснения и страх, служили послом в Стамбуле. Вашей светлости были доверены также другие высокие державные службы, и наградою за них были милости и уважение его величества Петра Великого. Вы богаты. Любой может позавидовать положению вашей светлости, граф.

— Мои приобретения все до единого — от милости господних и царских, ваше величество.

Екатерина мгновенно повернулась к нему. Бледное лицо царицы было надменно, в глазах сверкали блестки ледяного холода.

— Но все это, господин сенатор и граф, улетучится под единым дыханием судьбы.

— Истинно так, государыня, — с лукавством согласился Толстой. — Но кто и за что поступит со мной так жестоко?

— Я сама! — коротко ответила императрица.

Жар упорства оживил теперь старые кости вельможи.