Чтение онлайн

в Новозеландском парламенте. Депутаты маори издавна сумели

добиться уважения и восхищения со стороны белых сограждан.

Однако в массе маори еще совершенно недостаточно

приобщились к европейской цивилизации7.

В 1894 году в Новой Зеландии насчитывалось 41 993 маори,

в том числе 22 860 мужчин.

С великой радостью встретили нас на судне, когда мы

появились с двумя вместительными корзинами, наполненными

овощами, и со сравнительно свежей газетой. Сообщения из Австралии

изменили мое первоначальное намерение зайти в Сидней—там,

как и в Мельбурне, была чума.

В маленьком рыбачьем поселке, где я купил овощи, мне

посоветовали оставить бухту Паттерсон, и, обогнув на судне остров,

заплыть в Полулунную бухту, на берегу которой стоял поселок.

Там удобнее было стать на якорь и легче запастись продуктами.

Кроме того, сюда раз в неделю заходил пароход, поддерживаю-

щий связь с самым южным портом Новой Зеландии—Блеф-

фом.

Поэтому на следующий день мы поплыли вокруг острова по

направлению к поселку, где толпы местных жителей радушно

приветствовали нас.

Мало-помалу появлялись более интеллигентные жители. В

городе проживало несколько австралийцев. Сначала я свел

дружбу с белым почтмейстером, дом которого из-за белых муравьев

тоже был «на ходулях». Затем познакомился с несколькими

курортниками из Австралии, в том числе с одним австралийским

профессором из Крайстчерча. Он всячески старался быть мне полезным

и в то же время получить как можно больше сведений о

таинственном континенте, лежавшем далеко на юге.

Большую часть наших 70 собак я намеревался оставить на

острове Стюарт, так чтобы ими могли воспользоваться будущие

экспедиции. Тем самым мы были бы избавлены от всех

трудностей, связанных с перевозкой собак через экватор. Однако

выяснилось, что на острове Стюарт действовал новозеландский

закон, воспрещавший в интересах овцеводства и в целях

сохранения чистоты породы завезенных шотландских овчарок, ввоз

собак каких-либо иных пород. Этот вопрос имел в Новой

Зеландии существенное значение для национальной экономики.

Что-то следовало предпринимать. Когда мне предложили,

в расчете на возможное согласие правительства, в качестве

местопребывания собак островок, или, скорее, большую скалу

недалеко от острова Стюарт, то я сообразил, что надо делать.

На следующий день я временно распростился с «Южным

Крестом» и с экспедицией и перешел на суденышко с туземной

командой, совершающее рейсы вдоль побережья. Оно называлось

«Руругау», что на языке маори означает: «Не боящийся ветров».

Один из туземцев, говорящий по-английски, заявил: то, что

я попал именно на данный корабль,—хорошее предзнаменование.

С большой сумкой, полной писем, я покинул на маленькой

шхуне Полулунную бухту под прощальный салют и громкое

«ура», раздававшиеся с «Южного Креста». «Руругау» взял курс на

видневшуюся далеко на севере в голубоватой дымке землю.

Сильное западное течение и слабый ветер задерживали судно.

Все же земля на севере постепенно, вплоть до сумерек,

становилось все более различимой. С наступлением темноты с

юго-востока подул свежий ветер, и в 10 часов вечера 1 апреля мы увидели

огни маяка у входа в бухту Блефф.

После сложных поворотов между буями с колоколом и

бакенами мы ровно в 12 часов ночи вошли в гавань Блеффа.

Освещения на улицах не было. С большим трудом и после

долгих поисков нашел я, наконец, телеграф. Он помещался

в низком деревянном здании.

Долго и сильно барабанил я во входную дверь, пока,

наконец, услышал скрип оконца под крышей и недовольный голос,

спросивший, что случилось. Однако стоило мне назвать себя,

как меня самым вежливым образом попросили подождать

секунду. Через несколько минут застучал телеграфный аппарат и

была установлена связь с Австралией.

Телеграфист, исполнявший свои обязанности чуть ли не

в одном белье, был исключительно любопытен. Тик-так, тик-так—

работал аппарат. Вдруг телеграфист остановился. Его коллега

на другом конце провода интересовался, нашел ли я у Южного

полюса какие-либо поселения.

— Что мне ответить?—спросил телеграфист.

— Ответьте, что Борхгревинк нашел много птичьих

поселений.

Тик-так, тик-так—слышалось снова: в Австралии стало

известно, что «Южный Крест» и экспедиция благополучно

вернулись.

Моя первая телеграмма сэру Джорджу Ньюнсу в Лондон

гласила:

«Задача экспедиции выполнена. Положение Южного

магнитного полюса установлено. Доехал на санях до 78 градусов

50 минут. Зоолог Николай Гансон умер. На борту все в порядке.

Борхгревинк».

После отправки телеграммы я как будто освободился от

бремени, лежавшего на мне, и в ту же минуту почувствовал

страшную усталость, почти изнеможение. Собственно говоря, я был

даже и не рад тому, что меня больше не тяготит ответственность.

Я скучал по судну, по одиночеству, по знакомым лицам.

— Вы устали,—сказал мне телеграфист, и я как сейчас

слышу этот голос. Он оделся, проводил меня в гостиницу, где я

тотчас же улегся спать.

Когда в восемь утра я отдернул оконные занавески, первое,

что я увидел, был норвежский флаг, весело развевавшийся по

ветру на гафеле белого трехмачтовика. «Земляк» стоял у

пристани. С него выгружали сосны и ели, доставленные с далекой

родины. Это был первый привет «Старой Норвегии».

Патриотическое чувство охватило меня. Я раскрыл окно