Чтение онлайн

Чумачечее настроение

Моя адаптивная часть собрала все ресурсы организма для того, чтобы справиться с нашим незваным гостем — с депрессией. У моего нового мужчины тоже есть эта сильная часть, в третьей главе я рассказывала про ее биологическую основу — реакцию «бей». И мы составили план действий.

В первой главе я рассказывала, что мой любимый делал всё возможное, чтобы победить депрессию. И всё работало, но нужно было ждать, чтобы увидеть результаты. Этому процессу требовалось время.

Вскоре после того, как мы поняли, что вместе с ним ко мне в дом заселилась депрессия, мы попытались сбежать от нее в горы. Выбрали один из способов переключиться, отвлечься, в общем, сделать хоть что-то — и полетели в Дагестан. Гид в чек-листе необходимых вещей написал: самое важное — взять с собой «чу-ма-че-чее настроение».

И оно действительно было «чумачечим»: моменты адекватного восприятия реальности сменялись бездной отчаяния, всепоглощающей виной и ощущением безнадежности. И всё это на фоне красивейших гор, вкуснейшего кофе с урбечем и милых овечек, неспешно проживающих свою горную жизнь.

Я прислушивалась к себе, пытаясь разобраться, неужели я незаметно для себя впадаю в роль спасателя, чтобы потом чувствовать триумф: «Я вытащила его из депрессии, я была рядом! Я, и только я, теперь заслуживаю его безграничной любви и благодарности!» Такая картина мою эмоциональную зрелость не прельщала.

«Я — это ты, ты — это я»

Там, в горах, где мы были вместе круглосуточно, я почувствовала, как сливаюсь с состоянием своего мужчины. И там же научилась отделять себя, свои чувства от него и его состояния, хотя у меня не было возможности физически побыть в одиночестве из-за беспокойства оставить его одного в тяжелой депрессии.

Психологам регулярно приходится так отстраняться, чтобы иметь возможность помогать людям, сохраняя свой разум незамутненным собственными травмами и когнитивными искажениями (насколько это вообще возможно).

Когда я как психолог рядом с клиентом ощущаю слишком сильные эмоции, понимаю, что меня затягивает в пучину его переживаний, то в первую очередь задаю себе вопрос: эти чувства касаются только клиента? Или его история попадает в мою чувствительную точку?

Приведу пример. Когда я сама проходила через развод, ко мне пришла клиентка с жалобами на мужа. И я заметила, что начала злиться. Настолько интенсивные эмоции — это звоночек. Нам еще предстоит бережно прояснить, что именно происходит у клиентки, но моя злость вполне может быть индикатором непрожитой обиды на своего бывшего мужа. И с этим я уже должна разбираться по ходу своей личной терапии.

Это одна из причин, по которой психологи не работают с близкими людьми: чтобы отделить себя от состояния очень значимого для тебя человека, не оказаться затянутым в его картину миру, но при этом остаться рядом, поддерживать, не выстраивая барьер, требуются не только профессиональные знания, но и такая глубокая внутренняя устойчивость, которую в личных отношениях даже психологам редко удается сохранить.

По счастью, в мои задачи не входило быть психологом своего нового мужчины. Однако никуда не делась задача оставаться рядом и самой не утонуть. И я верю (и знаю на практике), что многие люди способны оказать поддержку близким, не разрушаясь при этом. Для этого не нужно быть психологом. Многие мои клиенты делятся тем, как трогательно их поддерживают мужья, друзья, родители. Многие рассказывают, что самым важным в тяжелые периоды жизни была эта поддержка.

Мой бывший муж не представлял, как поддерживать, когда меня накрывала депрессия. Но он никогда не отворачивался, не говорил «давай как-нибудь сама». Он был готов побыть рядом, отменить свои планы, если нужно, заказать корейскую еду и смотреть со мной сериал.

Страх слияния, с которым я столкнулась во время нашей поездки в Дагестан, мог включить внутреннюю программу на отдаление. Слияние, опасность поглощения может врубить то самое «беги», которое при реальной угрозе порой спасает жизнь, но в отношениях может мешать, перекрывая выход на тот уровень близости, который нужен для крепкого союза.

Когда я поняла, что меня засасывает в его безнадежность, моей первой реакцией было желание сбежать, сказать «разберись с этим как-нибудь без меня». Но я не доверяю своим первым реакциям. И вам не рекомендую. Тот импульс, который человек порой трактует как следование собственным эмоциям, может иметь в основе тот самый автоматизм «бей или беги». Эти реакции базируются на эволюционном страхе и болезненном опыте, который часто мешает нам оценить реальную картину с точки зрения фактов.

Факт: есть человек, близкий, любимый, дорогой тебе человек, с которым ты не только хотела бы жить сегодня, но даже представляешь себе, как вы могли бы состариться вместе. И этому человеку плохо, очень плохо. Он делает всё, что от него требуется, его не нужно спасать или заставлять помогать себе. Но с ним нужно быть рядом. Да, как с ребенком, когда ты по многу раз повторяешь одно и то же, убирая его когнитивные искажения, развеивая его страхи.

Это факт, рациональное описание. Это логика.

А внутри… снова борьба частей.

Быть сильным и не подавать вида

Помимо той субличности, которая хотела отстраниться, чтобы не оказаться поглощенной, активировалась еще и моя нарциссическая часть. У меня это та самая воинственная защитная субличность, которая готова включаться в наиболее сложные моменты. Помните, я обещала рассказать про ее обратную сторону?

Эта часть презирает слабость и беспомощность. Сама она ради результата, одобрения или восхищения может терпеть боль, неудобство, лишения, только бы не потерять лицо, только бы кто не заподозрил, что она с чем-то не справляется. Именно эта часть годами не дает людям плакать у психотерапевта [22] , заставляя их упорно повторять «да всё у меня в порядке». А терапевт тем временем видит неконгруэнтную реакцию: то, что говорит человек, сильно отличается от того, как он это говорит — интонацией, громкостью, мимикой, напряжением мышц, дергающимся глазом и так далее [23] .

Этой части проще всё обесценить или возвеличить себя [24] . Посмотреть на человека, которому плохо, и сказать: «Фу, слабак, мне с таким не по пути. Наши отношения для меня неважны».

Я описываю эту часть совсем не для того, чтобы ее осуждать или оправдывать. Я рассказываю про нее, чтобы мы могли ее понять в себе или в других людях.

Я намеренно называю эту часть нарциссической (то есть такой, которой присущи нарциссические черты и защиты), чтобы попробовать снять с этого слова клеймо, налипшее в соцсетях. Это слово стало обзывательством, как будто только нарциссические черты заставляют людей плохо обходиться с другими. Это слово может как стыдить еще сильнее тех, у кого стыд и так основная — и весьма болезненная — эмоция, так и подпитывать грандиозность тех, кто узнаёт в нарциссе себя. И то и другое мешает приблизиться к более реалистичному пониманию себя и мира.

На самом деле, черты нарциссизма и защиты, присущие нарциссическому характеру, в умеренной степени есть у каждого. И обычно они не вызывают проблем, пока человек не начнет использовать их по максимуму, игнорируя другие способы совладания с жизнью [25] . Почему сейчас так много разговоров о нарциссизме? Потому что современная культура, направленная на внешнее, на успех, на достижения, играет на боли травм привязанности, в том числе и нарциссической [26] .