Чтение онлайн

Повторю, нарциссические защиты, убеждения, паттерны могут дать человеку мощь, позволяющую добиваться невиданных высот. Именно они помогли нам когда-то выжить, справиться, стать сильными и очень выносливыми. Но если делать ставку только на эту часть, остальные субличности лишаются слова. Человек не может почувствовать сострадания ни к себе, ни к другому. Он не может ощутить удовлетворения — его никогда не достаточно. Он не прощает слабости ни себе, ни другому.

Если он не сделал идеально — впадает в прокрастинацию, в ступор. Перфекционизм либо выжимает из него все соки, либо сковывает и не дает двигаться дальше — он всё равно не сделает настолько хорошо, насколько высока его планка.

Знакомы вам такие проявления? В восьмой главе я расскажу о них подробнее. В частности, о том, как эта сила нередко оказывается разрушительной и как научиться с ней жить.

Любовь и сострадание — ключ к исцелению

Мы в горах. Мой новый мужчина лежит на полу в гостинице, свернувшись клубочком. Яркий, харизматичный, веселый, энергичный, спортивный красавчик лежит и злится на свою беспомощность.

Я лежу рядом и слушаю голоса внутри, свое избегающее «отстранись, закройся, ты можешь там утонуть», свое нарциссическое [27] «мужчине не должно быть так плохо».

А может, послушать их?

Я не стала переубеждать себя ни в чем. Я заметила одни реакции и другие (сейчас я называю их частями) и поняла, что они идут из страха. А у меня есть еще кое-что, сильнее, чем все страхи, вместе взятые. И это любовь. Она дает мне возможность сделать взрослый, зрелый выбор — быть рядом несмотря на то, что это страшно. Несмотря на то, что это сложно. Несмотря на то, что впоследствии это никак не будет вознаграждено.

Я впервые испытала настолько искреннее сострадание к человеку, потому что сама выбрала не защищать себя от неудобных чувств — без какой-либо гарантии, что всё будет хорошо. И я поняла, что значит по-настоящему быть рядом с тем, кому сложно. Я обняла его: «Я рядом. Я с тобой. Мы справимся». (Еще одна наша мантра, которую я очень берегла, несмотря на то что не всегда в нее верила.)

Через какое-то время мы встали с пола, начали делать цигун и болтать:

— Когда всё это закончится, нужно будет написать книгу, чтобы как можно больше людей узнали, что это можно преодолеть и как с этим справляться.

— Да, я думаю, что обязана написать книгу о том, как поддерживала тебя.

— Напиши там, что я сражался как лев.

И это было так. Его целеустремленность вызывала восхищение, а для меня стала в том числе фактором решения, буду ли я его поддерживать. Вытащить другого человека на себе полностью, если он сам для себя ничего не делает, — на такое я теперь готова только с младенцем. Однако даже осознанный выбор, понимание, почему и зачем ты так поступаешь, к сожалению, автоматически не избавляют от необходимости проходить через сложности.

В первой главе я рассказывала, каково мне было, потому что я подхватывала депрессивные настроения. С учетом циклотимии, о которой я говорила в четвертой главе , это было закономерно, но я тогда о ней еще не знала.

И его, и мои реакции «бей, беги, замри» сменяли друг друга. «Надо срочно что-то придумать, чтобы выбраться из депрессии» сменялось однотипными разговорами о том, каким сложным и унылым видится все вокруг. Мы то активно пробовали «что-то новое» (поездка в Дагестан, встречи с новыми психологами, умные книги о том, как справляться), то просто сидели, молча глядя в окно.

Для меня самой сложной частью были разговоры о чувстве вины. Не из-за самого факта наличия вины: в такой ситуации чувствовать себя виноватым — скорее, нормальная реакция на произошедшее. Но внутри меня мерцал страх: «Если он испытывает чувство вины, значит, хочет всё вернуть и не быть со мной», — то есть когнитивные искажения, исходящие из травмы «меня отвергли».

Вообще, чувства вины и стыда призваны регулировать наше поведение. Это важные социальные эмоции, благодаря которым мы остаемся в контакте с нормами, моралью и другими людьми. Без них человеческие отношения были бы еще куда более хаотичными.

Считается, что стыд и вина различаются так:

• вину мы испытываем за конкретное действие или бездействие (и даже за фантазию), которое, как нам кажется, нарушает важные для нас правила;

• стыд связан с представлением о себе как о плохом человеке, с вопросами «кто я? какой я?», а не с самими действиями.

Испытывать чувство вины за то, что мы делаем кому-то больно, совершенно нормально, если, конечно, это не переходит в саморазрушение, от которого никому легче не станет. Растворившись в чувстве вины, пусть даже справедливом, человек сводит к минимуму возможности эту вину искупить: мало того что он уже совершил ошибку, так он и в будущем лишает себя шанса сделать что-то хорошее.

Когда нарушаются жесткие правила или убеждения, описанные в предыдущих главах, вина и стыд усиливаются. К тому же к ним примешиваются иррациональные представления о том, как все должно быть и каким должен быть ты сам. Всё это усугубляет внутреннее состояние.

Внутреннее самонаказание мужчины может, конечно, порадовать жену, с которой он расстался, но оно точно не сделает счастливее их ребенка. Ребенку нужны полноценные родители, которые смотрят в будущее и предпринимают действия в настоящем, а не застревают в плену призраков прошлого.

А меня в тот период любое упоминание о чувстве вины обжигало волной обиды.

— Мне всё время хочется сказать: если тебе так тяжело, ну собирай вещи и возвращайся к жене.

— Но потом ты понимаешь, что это твои когнитивные искажения?

Именно в такие моменты я научилась говорить:

— Мне сейчас обидно. Я пока сама не понимаю почему, мне нужно время, мы позже это обсудим.

Когда мой новый мужчина говорил, что чувствует себя виноватым, первые мои реакции были привычными — отстраниться и молчать. Но я пообещала себе не испортить новые отношения старыми личными паттернами. Благодаря ментальным усилиям я распознавала обиду, говорила о ней, брала паузу, чтобы подумать, не оставляя при этом человека в эмоциональной изоляции и догадках, всё ли хорошо. Дальнейшие размышления показывали, что упоминание чувства вины за доли секунд повергает меня в ощущение «я не нужна, я неважна, от меня отвернулись».

И что я делала? Проговаривала это с ним. Сначала сжимаясь от страха услышать то, чего не хотелось бы слышать, как будто слова могут доставить физическую боль. Но в реальности я не сталкивалась с отвержением, а получала принятие и понимание, и постепенно мне стало проще начинать даже самые сложные разговоры.

Я прямо попросила его не говорить со мной о чувстве вины. Каждое столкновение с обидой и страхом и дальнейшая необходимость распутывать этот клубок когнитивных искажений требовали сил и ресурса, которых тогда не хватало.

Оказалось, что на практике так и строятся надежные доверительные отношения. Не всё, что мы делаем и говорим, вызывает у партнера восторг, но можно разобраться со своими чувствами и мыслями и проговорить их открыто и уважительно. Такая степень открытости и безопасности была в новинку для нас обоих. Именно это стало невидимой, но очень прочной опорой, на которой мы держались.

Много раз я вспоминала, как психолог однажды ответила на мой вопрос: «Как мне с ним об этом поговорить?»

— Катя, говорите так, как говорили бы с человеком, которого любите.