Чтение онлайн

Вчера Зоран с парнями вернулся из Китая мрачнее тучи. Он первым делом отправился с докладом к американцам, и пока они о чем-то секретничали втроем, закрывшись в кабинете хозяина, любопытный от природы Сидоровс всеми правдами и неправдами пытался узнать у узбеков - Рустама с Ильдаром - что же произошло в Шанхае. На самом деле узбеком в этом тандеме был только Рустам, да и то всего наполовину, поскольку мать у него была русская. Ильдар же вообще был татарином. Между собой "узбеки" изъяснялись по-русски с примесью местного сленга, поскольку оба были как-никак уроженцами Ташкента.

К разочарованию Сидоровса, "узбеки" оказались не особенно разговорчивыми, видимо, Зоран проинструктировал их прикусить языки. Расспрашивать долбанутого братца Младковича, всегда сопровождавшего того во всех походах, было последним делом, но любопытный Сидоровс готов был уже отправиться к нему, как Зоран вдруг вырос на пороге бывшей "людской", где временно разместилась их бригада:

– Сидоровс, ты же русский?

– Обижаете, Зоран, - ухмыльнулся наемник.
– Я латыш.

– Оставь эти сказки американцам, - нетерпеливо отмахнулся серб.
– Уверен, что вместе с латвийским паспортом ты хранишь в укромном месте и свой русский документ. Иначе как ты туда на задания летаешь - по визе что ли?

– Зоран, а что случилось-то?
– отпираться насчет российского паспорта не имело смысла. Сидоровсу оставалось лишь выслушать распоряжение командира и незамедлительно отправиться его выполнять.

Приказ заключался в следующем: Сидоровсу было велено срочно вылететь в Санкт-Петербург, обнаружить там сотрудника американского консульства Джерри Кинга и установить за ним незаметное наблюдение. В ближайшее время этот Кинг должен был получить по дипломатическим каналам посылку из Китая, чтобы передать ее некому русскому. Сидоровсу надлежало отследить их встречу и момент передачи посылки, забрать ее у русского и затем по-тихому вывезти из страны либо через финскую, либо через эстонскую границу.

Сидоровс прилетел в Питер налегке, и, не дожидаясь багажа, вразвалочку и с одним маленьким чемоданчиком на "поводке" вышел в зал прилета.

– Мужчина, такси до города нужно? Дешево, - сразу же подрулил к нему невысокий небритый "бомбила" ярко выраженной кавказской внешности.

– Дешево?
– ухмыльнулся Сидоровс, - не, дешево не надо.

– А...
– опешил от неожиданности кавказец, - а нормально? Нормально поедешь?
– быстро нашелся он.

Но Сидоровс только ухмыльнулся и прошел мимо - он всегда подозрительно относился ко всем "лицам кавказской национальности". Короче, до метро "Московская" он добрался на маршрутке, а дальше ему уже было все знакомо. Андрей Петрович Сидоров родился в Ленинграде в конце 60-х и переехал в город Даугавпилс Латвийской ССР вместе с родителями накануне перестройки. Прошли годы, и Андрей Сидоров стал Андресом Сидоровсом, гражданином Латвии. Его родителям повезло меньше: они так и не смогли выучить проклятую местную "мову", а потому оставались лицами без гражданства, нещадно ругали местные власти и ту мизерную пенсию, что им платили, и тосковали по СССР. Андрюшку они понимали, но между собой осуждали - за продажность и отсутствие советского патриотизма.

"Литейный, 55", - Сидоровс сверил адрес забронированной в Интернете мини-гостиницы с вывеской на старинном доме с наскоро и оттого неаккуратно выкрашенным фасадом. Домофон поражал обилием кнопок, возле каждой из которых была прикреплена табличка. Сидоровс нажал на ту, что была отмечена изящной надписью в замысловатой виньетке "Мини-отель "Версаль", и к его немалому удивлению, дверь ему тут же открыли, предупредив учтивым мужским голосом, что гостиница находится на четвертом этаже и ему следует воспользоваться лифтом.

В парадной пахло свежей краской, лифт работал исправно, портье был учтив и улыбчив, комната оказалась просторной, чистой и уютной, а в кране была горячая вода. Сидоровс так разнервничался от того, насколько реальность не совпала с его ожиданиями, что принялся мерить комнату шагами и невольно остановился у окна, выходившего в питерский двор-колодец. Он был пуст, и только в дальнем его углу у мусорных баков стоял одинокий прохожий. Он справлял малую нужду.

– Родина!
– с облегчением выдохнул Сидоровс и радостно осклабился, потому что все, наконец, встало на свои места.

15 июля 2009 года

Папский дворец

Ватикан

На Рим медленно опускались сумерки. Папа любил это время суток - сумерки несли успокоение, охлаждали жар, накопленный Вечным городом за день, остужали не в меру пылкий темперамент его обитателей. Сумерки означали окончание еще одного хлопотного дня служения Богу и были предвестником наступающего умиротворения ночи. Но на душе у понтифика не было ни мира, ни спокойствия.

Он прикрыл двери в личный кабинет и медленно прошел к окну в надежде, что созерцание садов Ватикана приведет в порядок его мысли и немного развеет снедавшую его последнее время печаль. Вопреки ожиданиям, понтифик не почувствовал облегчения - напротив, внезапно откуда-то возникло сильное чувство тревоги. Не в силах противиться ему, Бенедикт оглянулся и вздрогнул, бросив взгляд на собственное пустое кресло, обитое мягким красным бархатом. В игре вечерних теней старику померещилось, что кто-то сидит в нем. Он закрыл глаза, прочитал про себя несколько строк знакомой с детства короткой молитвы, и когда снова открыл их, видение исчезло.

И тут на него навалилась гнетущая тоска. Потирая висок, в котором от мучившей его в полдень, во время регулярной аудиенции итальянского премьер-министра, головной боли осталось только тупое ноющее воспоминание, Папа постарался понять, в чем была причина его душевных мучений. Совсем недавно, как раз накануне хлопотной и для Рима, и для его ведомства встречи лидеров "Большой восьмерки", он что-то безвозвратно упустил, и теперь пытался исправить ошибку какими-то мелкими, ничтожными, а, главное, запоздавшими действиями.

Папа тяжело опустился в кресло, где совсем недавно ему почудился призрак человека, мысли о котором не оставляли его последние несколько недель. Он вздохнул, закрыл лицо ладонями и просидел так несколько минут, потом откинулся назад и нажал кнопку внутренней связи:

– Гюнтер, зайдите ко мне.

Через несколько минут дверь в кабинет понтифика бесшумно открылась: Гюнтер Хольцхауэр ждал указаний. Бенедикт всегда ценил немногословие своего персонального помощника, удивительно сочетавшееся с его редким умением понимать все с одного легкого намека, иногда даже просто кивка головы. Порой при взгляде на бледное и невыразительное лицо Гюнтера, Папа невольно вспоминал детство. Еще до войны у него был кот, неказистый блекло-рыжий гладкошерстный Гансик, очень смышленый и, несмотря на независимую кошачью природу, преданный своему хозяину лучше иного пса.

Йозеф с детства был неравнодушен к представителям рода кошачьего, и если встречал на улице больного или просто голодного мяукающего зверя, сразу же тащил его в дом. Родители вздыхали, кормили или лечили очередного "пришельца", подавая сыну пример христианского милосердия, а потом пристраивали спасенных Йозефом котов по церквам и богадельням. Тощего, со свалявшейся линялой шерстью беспородного Гансика, никто брать не захотел, и он остался жить с Йозефом.

Бенедикт тряхнул головой, чтобы отвести наваждение. Вместо умной мордочки давно издохшего Гансика, на него смотрело невыразительное лицо камерария. Непроизвольно, Папа отметил, что и у кота, и у человека были одинаково грустные глаза неопределенного блеклого цвета, на дне которых читалась безграничная преданность хозяину, повелителю.