Чтение онлайн

— Слушай, Павел, ты уже сдал билеты?

— Какие билеты? — удивился Салтыков.

— Люся говорила мне, что ты купил билеты в Японию: ей и себе.

— A-а… Ну, конечно, сдал. А что?

— Ты сдал оба билета?

— Что за дурацкий вопрос! — рассердился Салтыков. — Конечно, оба. А что?

— Почему дурацкий? Я думала, что сам-то ты все-таки полетишь?

— Нет, не полечу.

— Почему, если не секрет?

Салтыков помолчал.

— Слушай, Лёля, это не секрет, конечно, но ты вынуждаешь меня говорить о том, о чем мне говорить не совсем приятно, — Салтыков вздохнул, — ты же знаешь, что мы собирались лететь вместе, а теперь, после всего, что случилось, мне одному… как-то, понимаешь? — и он опять вздохнул.

— Да, конечно, я понимаю, — сказала Лёля и тоже вздохнула, — ты меня извини, пожалуйста…

— А что? Почему ты спрашиваешь? — поинтересовался Салтыков.

— Да нет, просто так. Вернее, моя подруга собирается лететь в Японию…

— Ну и что?

— Да ничего. Просто я подумала, что если ты еще не сдал билеты, она могла бы полететь вместе с тобой по Люсиному.

— То есть?

— Ну, чтобы ей не идти покупать в кассу… И тебе тоже выгодно: ведь когда сдаешь билет, наверное, теряешь какую-то сумму?

— Что ты несешь? — рявкнул Салтыков. — Как это — вместе со мной и по Люсиному билету? Ты что, не знаешь, что билеты продают по паспортам?

— Ох, Господи, я забыла! Извини, пожалуйста. Вчера она звонила поздно вечером и совсем заморочила мне голову.

— То есть?

— Что ты все время — «то есть, то есть», — передразнила Лёля, — я же говорю: подруга собирается в Японию. Я сказала ей про тебя, сказала, что у тебя два билета, и что… ну, словом, про Люсю. А она говорит, давай, мол, мы вместе полетим. Вот я и обещала тебе позвонить, а про паспорт забыла. Да, Павел, еще хотела спросить: ты эти билеты купил на Смоленской?

— Нет.

— А где?

— Извини, Лёля, больше я не могу говорить: мне надо идти, я опаздываю, у меня встреча. Созвонимся как-нибудь потом, хорошо?

И Салтыков повесил трубку.

И теперь, говоря с Ниной, Лёля возмущалась, что та никак не хочет ее понять.

— Неужели ты не видишь, что я права?

— Представь себе, не вижу. Какой, собственно, криминал ты находишь в его словах?

— То есть как? — взорвалась Лёля. — Он подтвердил, что сдал оба билета, и теперь ему деваться уже некуда: он не сможет отказаться от своих слов, понимаешь?

— Нет, прости, не понимаю.

— Неужели мне все начинать сначала? Я же сто раз объясняла тебе, что он соврал своей жене, сказав, что купил два билета, и соврал потому, что знал, понимаешь, прекрасно знал, заранее знал, что она никуда не полетит.

— Почему ты думаешь, что он соврал? Может быть, у него действительно было два билета?

— Тогда почему он тебе сказал про один?

— Мало ли почему! Например, не хотел упоминать свою жену, даже косвенно. Или просто не придал этому значения.

— Да нет же: он просто сказал правду, понимаешь? Самым естественным образом сказал правду, потому что перед тобой ему незачем было хитрить и изворачиваться. При тебе ему не нужно было быть бдительным. Что было, то и сказал. Он просто прокололся, элементарно прокололся. И на наше счастье даже не понял этого. Неужели неясно?

— Лёля, ты ошибаешься! Можно представить себе тысячу причин, по которым он сказал мне про один билет…

— Да не было у него никаких причин, когда он говорил с тобой, человеком совершенно посторонним, который ничего не знает и не может знать про его дела.

— Именно поэтому ему и было совершенно все равно, что сказать.

— Вот тут ты ошибаешься.

— Почему?

— Почему? — переспросила Лёля. — Вот смотри: ты купила два билета. Или две шариковые ручки. Или два арбуза, неважно. А потом продала, или потеряла, или съела. Как ты скажешь? Как ты скажешь в самом обычном случае, когда тебе не надо врать, притворяться и так далее? Съела арбуз? Продала ручку? Потеряла билет? Никогда в жизни! Ты скажешь: продала ручки, съела арбузы, потеряла билеты и т. д. Потому что это — естественно. Согласна?

— Ну, пожалуй…

— Да не «пожалуй», а совершенно точно: неужели это не очевидно? — кипятилась Лёля. — Ты же преподаешь язык, ты должна иметь представление об адекватности высказывания.

— Ну, хорошо, хорошо, я согласна.

Нина с сожалением подумала о Лёле: ей было совестно, что она заставляет ее нервничать из-за этой истории с билетами, которая казалась ей совершенно невероятной, как и мысль о том, что Салтыков способен убить собственную жену. Она сказала:

— Видишь ли, Лёля, ты рассуждаешь правильно, и я бы очень хотела думать, что все так и есть, как ты говоришь, но, увы, здесь очень многое не складывается.

— Почему?

— Ну потому, например, что Салтыков ведь и сам никуда не полетел.

— И что?

— А то, что если он — как ты говоришь — знал о чем-то заранее, то он бы и себе не стал покупать билет.

— Это почему же? А если он собирался лететь без Люси?

— Тогда почему же не летит?

— Мало ли почему! У него могли измениться планы.

— Вот видишь, ты тоже говоришь: «мало ли»… Во всем этом слишком много неясного.

— Неясного, говоришь? — спросила Лёля в ярости. — Почему же тогда он мне не сказал, где покупал эти билеты?

— Он же сказал, что торопится.

— Видишь ли, я ведь только спросила, где он их купил…

— Ну и что?

— Разве можно себе представить, что человек, который перед этим целых полчаса с удовольствием и не торопясь обсуждает статью, посвященную его выставке, потом болтает о своем радикулите, потом о погоде и о чем-то еще, вдруг начинает настолько куда-то опаздывать (причем, заметь, в десять вечера), что даже не успевает ответить на такой простой вопрос?

— Ну, мало ли… Может, он только в эту минуту и вспомнил об этой встрече. Так бывает.

— Да? — переспросила Лёля с иронией, — ты так думаешь? А я подумала по-другому. Я подумала, куда это ему приспичило бежать, на ночь глядя? Какая такая встреча может быть у него в такое время и в такую погоду? Да еще с радикулитом! И перезвонила ему через пятнадцать минут. И он был дома. Дома, понимаешь?

— И ты снова говорила с ним?

— Конечно, нет! Как только я услышала его голос, я сразу положила трубку. Так что? Тебя это не наводит на мысль о том, что он просто не хотел со мной говорить про эти билеты?