Чтение онлайн

— Да ты врёшь, Чермаченко! Этого никак быть не может! — остановил его до крайности возмущённый Саквин. — Кто бы это мог бросать, если никого не было? Ведь арестанта в Сибирь угнали? Или он убежал и спрятался здесь?

— В том-то и дело, что не убежал, а ушёл со всем в Сибирь. Об этом тогда же переписка была. Ведь и исправник, и становой, и помещиков много на молебне было… Все они протокол подписали, что при них происходило, и печати приложили. Дело у нас об этом целое!

— Ну и чем кончилось? — спросил Ярунов.

— Да чем кончилось? Перешли мы в другой дом, насилу наняли, никто пускать не хотел. А только что перешли, в ту же ночь неизвестно отчего прежний дом дотла сгорел.

— Вот ещё история, — в окончательном недоумении размахнул руками Саквин. — Да как же был он мог это сделать, если его самого не было? Стало быть, кто-нибудь помогал ему.

— Там уж не знаю! Говорю вам, что на всяком шагу солдаты с ружьями заряжёнными стояли, кошка не могла бы пробраться. А всё-таки сгорел!

— Ну, а в другом доме ничего? — осведомился Ярунов.

— Ничего! Как же! — совсем тихим голосом и как бы нехотя ответил Чермаченко. — Два дня ничего не было, а на третий день ещё хуже прежнего пошло. Страсти Господни! Скамейки так и летали из угла в угол, ушаты с водой выплёскивало, мы через неделю и этот дом бросили, уж на хуторе к одной вдове, помещице мелкопоместной, перебрались. Прокурор туда приезжал, полиция, офицер жандармский. Даже раз губернатор сам был с каким-то чиновником! Всё думали, что это солдаты этапные выкидывают шутки; весь этап переменили, новых прислали, а всё то же продолжалось. Говорят, в Сенат об этом донесли.

— А теперь кончено? На хуторе уж ничего? — полюбопытствовал с дрожью в голосе Саквин. Ему очень желалось услышать успокоительный ответ.

Чермаченко не отвечал, как будто не расслышал.

— Диковинная вещь! — изумился Ярунов. — Неизвестно с чего поднялось, неизвестно с чего кончилось. Небось, отец твой до смерти рад, что хоть спать теперь может спокойно, а то ведь подумать страшно — каждую ночь такая чертовщина!

— Да ведь оно и теперь не кончилось! — глухим, полным ужаса шёпотом сообщил Чермаченко. — Уж вдова эта сбежала с хутора, к сестре в Валки. Мой отец тоже на днях уедет. Ведь вы знаете, что и второй дом сгорел, неизвестно отчего… Должно быть, и этот сгорит.

— Неужели сгорит? — в страхе прошептал Саквин.

— Сгорит непременно… Ведь вот уж третий… Что ни делали — ничего не помогает.

— А куда отец твой уедет? — тихо спросил Ярунов.

— Он перевод подал, в Польшу просится, подальше отсюда.

— Ну, а как и там будет то же?

— Ну уж тогда и не знаю. Тогда хоть руки на себя накладывай. Ведь сказать легко — каждую ночь!

— Да уж, это, наверное, чертовщина… Никакого сомнения нет! Люди бы этого не смогли… Это только духи могут, — уверенно проговорил Ярунов.

— Конечно, духи злые, бесы… Кто ж другой? Даже молебна не побоялись…

— Что вы меня пугаете? Я боюсь! — вдруг крикнул с громким плачем первоклассник Субочев, попавший каким-то манером в нашу компанию и примостившийся на верхней ступеньке. — Зачем вы страшное рассказываете?

Но и все мы, хотя не кричали и не плакали, а сидели затаив дыхание от страха и были очень довольны, когда беседа перешла на другой предмет. Стали говорить о двойниках, о привидениях, о кладах, которые стерегут тени покойников.

— А знаете, господа, что семиклассник Романиченко, когда сидел в карцере в старой гимназии, видел привидение. Он сам мне рассказывал, — сообщил всё время молчавший Белобородов.

— Вот пустяки! В карцере зачем привидение будет? — со смехом возразил Ярунов. — Со сна померещилось!

— Нет, не померещилось, а ты разве забыл, что из старой гимназии подземный ход идёт под всем Крутогорском, и даже под Жаркую гору подведён; а дверочка из него железная прямо в карцер выходит, так понятно, почему привидение там было. Ведь это разбойника Кручки подземелье было, там и теперь сокровища его закопаны, только неизвестно, в каком месте. Ну вот дух, разумеется, и стережёт, и бродит там везде.

— Да, ведь и правда! — согласился Ярунов. — Говорят, что три семиклассника пробрались когда-то в это подземелье. Только очень давно! Ещё при директоре Грушневском. Только испугались так, что еле выскочили, едва не задохлись там. И говорят, все онемели от испуга, даже рассказать не могли, что видели.

— Пустяки всё это! — оспаривал Саквин. — Как бы они через запертую дверочку прошли?

— Да очень просто: подобрали, верно, ключ, и отперли.

— Как же! Отопрёшь! Ступай-ка попробуй… Я отлично видел этот замок. Он так заржавлен, что, я думаю, никаким ключом в свете его не отопрёшь. Может быть, уже два или три столетия, как он заперт…

— Стало быть, отперли, когда прошли! Ведь привидение ходит, которое Романиченко видел.

— Вот сравнил: привидение! Да то дух… Дух везде может пройти. А какое он привидение видел, Белобородов? Он рассказывал тебе?

— Конечно, рассказывал. Так, говорит, как туман белое, высокое! Головою ему кивало… А дошло до железной дверочки, и исчезло.

— Господа, не говорите на ночь таких страшных вещей! А то пойдём сейчас спать, всю ночь будем как жиды труситься! — неожиданно вмешался Калиновский.

— Что мы, бабы, что ли, или девочки, — хвастливо огрызнулся Ярунов. — Небось не струсим, пускай какое хочет привидение к нам является, таких ему гостинцев поднесём, не поздоровится!

Я и Белобородов сочувственно расхохотались этой ободрившей нас молодецкой выходке нашего силача Ярунова. Однако, несмотря на смех, я чувствовал себя донельзя скверно, и не смел повернуть на один волосок своих глаз, тщательно пряча их от зиявшей направо темноты длинного чёрного коридора. Да и все собеседники мои находились с том же угнетении духа, навеянном на нас рассказами Чермака и Белобородова. Когда раздался звонок строиться в спальни, я с замирающим сердцем заранее предощущал тот ужас, который схватит меня при проходе мимо всегда тёмных лесенок и закоулков чердака, где несомненно гнездились, по моим соображениям, все таинственные ночные пугала нашей гимназии.

В спальнях было так людно и светло, что страхи мои рассеялись очень скоро. На дворе стояла ясная морозная ночь, полная луна светила так ярко в многочисленные ряды окон, что свет наших спальных свечек в больших жестяных шандалах, стоявших на полу, казался совершенно лишним красновато-грязным пятном среди потоков голубовато-фосфорического света, которыми месяц сверху донизу затопил наши спальни.

Мы наболтались вдоволь, и потому торопились лечь в постели без всяких разговоров. Моя кровать приходилась к простенку между двух окон, а кровать Чермаченки как раз в средине окошка. Она была так ярко освещена месяцем, что падавшие на неё тени от оконных переплётов, казалось, можно было руками ощупать, словно настоящую деревянную раму.