Чтение онлайн

— Да я ж толком ничего и не рассмотрел, Марточка, — бандит опасливо покосился через плечо на игнорировавшего их Барча. — Помню, что волосы тёмные у него были, такие… не короткие и не длинные, шапкой. Глаза светлые — не то серые, не то голубые.

— Высокий он?

— Высокий, они же все высокие, Путники-то, — покивал Шивый, допивая пиво.

— А сильный?

— Не знаю, Мартушка, не знаю, но плечи широкие, это точно.

Девушка против воли порозовела. Ей рисовалась картина совершенного существа, прекрасного от макушки до кончиков ботинок, в сверкающих доспехах и с мечом на плече — этот образ чем-то напоминал генерала королевской армии, мастера меча Коула. Только если у генерала волосы были длинные, русые, то у нового Путника причёска оказалась, если верить рассказам бандита, короткой и чёрной, как смола. Захмелевший разбойник углядел в её незамысловатой попытке прикрыть лицо правильный посыл и склонился над её ухом.

— Марта, милая моя, — ласково сказал он. — Ты только не придумывай себе чего-нибудь, ты же знаешь, что Путники… они нехорошие. Из других миров к нам жестокие люди приходят, не такие, как мы. Поискала бы ты себе жениха где-то здесь, среди наших…

— Никто меня среди наших замуж не возьмёт, дядюшка Шивый, — она вдруг посмотрела ему в глаза с такой горечью, что у мужичка неприятно засосало под ложечкой. — Я же страшная, они сами говорят… и смеются надо мной. Но я, может, и страшная, да не дура. Не стану даже и мечтать, чтобы Путник со мной заговорил — а что до того, чтобы мне женой его стать, так то и вовсе смешно.

— Будет тебе убиваться, — со знанием дела ответил бандит. — Мужики — они сволочи, Марта. Как пить дать сволочи. Всегда говорят не то, что думают. Так что найдёшь ты себе жениха, не волнуйся.

— Так вы же тоже мужик, — тихо сказала она. — Значит, и вы говорите не то, что думаете?

Бандит предпочёл на этот вопрос не отвечать.

Деревня, к которой так рвался Каглспар накануне вечером, оказалась приятной и милой на вид, словно сошла с иллюстраций к русским народным сказкам.

Двухэтажные домики (если считать чердак за полноценный этаж, разумеется) четырьмя ровными рядками были выстроены друг напротив друга, образуя две параллельные дороги. Одна вела к деревенскому центру — дому старосты, не шибко чем-то отличающемуся от остальных ни архитектурой, ни размерами. Вторая, куда шире и качественнее — собственно говоря, сам транспортный тракт и есть — проходила село насквозь и тянулась дальше, в сторону столицы. Так и выходило, что три четвёртых части всех жилых домов расположились по левую сторону от торгового пути, а одна четверть — по правую, и практически все эти правосторонние здания относились к постоялому двору со множеством отдельных корпусов. Мест, правда, свободных оставалось всего четыре, когда измученные кузнец и Путник прибыли далеко за полночь в это чудесное заведение — очевидно, выстроенный на славу трактир «У Кунвары» пользовался популярностью.

Широкий внутренний двор, отделённый от большой дороги массивным главным корпусом местной таверны, хозяйка засадила цветами: почти что у каждой двери стояло по пузатому глиняному горшку, полному воздушных голубых гортензий, двуцветных гайлардий с острыми лепестками, полупрозрачных анемонов с бесчисленным множеством пушистых чёрных тычинок или пёстрых фрактальных шаров георгинов. Вдоль тропинок брызгами лиловой краски на зелёном полотне травы цвели альпийские астры, а уж сколько повсюду распустилось космей, петуний и бархатцев — жизни бы не хватило, чтобы сосчитать! Постояльцы, восприимчивые к красоте и искусству, восхваляли талант владелицы к садоводству. Однако встречались и постояльцы, восприимчивые к пчелиному яду — от них доброе слово звучало гораздо реже.

После плотного завтрака Максим вышел на веранду главного корпуса — длинного и прямоугольного, чем-то похожего на привычную парню «хрущёвку», с дощатым фасадом, выкрашенным в тяжёлый и довольно мрачный красно-шоколадный оттенок. Слегка смягчали первое впечатление белые наличники и рамы на окнах и дверные косяки — однако без дикого плюща, буйно разросшегося практически до крыши и так же буйно цветущего сотнями розово-фиолетовых цветков-колокольчиков, здание всё-таки не создавало бы впечатление гостеприимного и тёплого места отдыха. Юноша осмотрелся, совмещая удовлетворение любопытства и лёгкую разминку шеи — слишком мягкие подушки толком ничего не держали, и проснулся он с тянущей болью в плечах, — в приподнятом настроении побродил взад-вперёд по крыльцу и, решив, что ничего страшного с ним в этой деревеньке не произойдёт уж точно, решил прогуляться.

«Сначала налево, потом направо, потом переходишь, если на горизонте чисто» — учил его Стёпа переходить дорогу. Маме не удалось вразумительно донести до младшего сына основы безопасности на проезжей части: скорее всего, она была слишком занята заработком денег, чтобы держать в голове такие бытовые мелочи, а может, осознанно возложила на старшего брата часть ответственности, приучая таким образом обоих своих детей не только думать, прежде чем делать, но и присматривать друг за другом, когда её нет рядом. Как бы то ни было, именно Стёпка рассказывал Максу о том, когда нужно переходить дорогу и где, куда сначала посмотреть и с какой скоростью шевелить ногами…

Да. Максим помнит, насколько умел его братец быть доходчивым.

«В обычной машине примерно полторы тыщи килограмм, — спокойно проводив взглядом быстро унёсшуюся за угол „девятку“, сказал будущий наркоман и дебошир, а тогда — десятилетний мальчишка без переднего зуба. — В тебе — двадцать. Полторы тыщи и двадцать — что легче остановить?.. Вот то-то. А теперь представь, что случится с двадцатью килограммами мяса, если в них на такой вот скорости влетит полторы тонны металла…»

Сначала налево, потом направо, потом переходишь, если на горизонте чисто.

На горизонте было чище некуда. Несмотря на утренние часы, тракт до Эпиркерка оставался абсолютно пустым — ни в одну из сторон не скакало наездника и не ехало повозки, но Макс, даже на слух определив, что никакой лихач из-за угла на «девятке» не выскочит, на автомате повторил то, что повторял каждый раз при переходе дороги. Была ли это память детства или посттравматическая память, оставшаяся после гибели, но с недавних пор отношения с транспортом у парня не складывались. На ту сторону он на всякий случай добрался рысцой.

Повсюду бегали курицы: копошились под ровно приколоченными досками заборов, топтались по грязным оврагам, мелькали, гоняясь друг за другом, в кустах и промеж домов с идеально выбеленными стенами. Их квохтанье раздавалось со всех сторон — бодрые после спокойной ночёвки, они сновали по округе в поисках насекомых или неосторожно обронённых крошек и семечек, без страха прыгали юноше прямо под ноги и, казалось, вовсе его не замечали. Куда сильнее их интересовало до отвала набить брюхо.

Вот из чьего-то дворика выплыла группа гусей — длинношеие, крупные, жирные птицы, покачиваясь на тонких красных лапках, важно топали след в след, будто репетировали строевой шаг, и пёрышки — одно к другому, как с картинки — лоснились от утренней росы. Впереди идущий, стоило ему обратить внимание на постороннего человека, вдруг остановился и, широко раскрыв крылья, с силой ударил ими несколько раз по воздуху — остальные, поворачивая маленькие головы с карими глазками то одним, то другим боком, изучали и пока никакой реакции на пришельца не показывали.

— Так, я тебя не трогаю и ты меня не трогай, — помня прекрасно каникулы у товарища в деревне, Максим аккуратно перешёл на другую часть улочки. — Идите куда шли, ребята.

Долго ещё гусиный предводитель провожал удаляющегося Путника цепким взглядом, но, к счастью, преследовать его не стал. На полянке недалеко от последней черты домиков паслось стадо бурых коров — все как на подбор толстобокие, с длинными и почему-то витыми рогами, они мирно уничтожали сорные травы, изредка обмахиваясь хвостами-метёлочками и даже не посматривали в сторону села. Одинокий бык с рогами настолько громадными, что больше смахивал на водяного буйвола, за толстую цепь был прикован к глубоко вбитому в землю колышку и призывно и, как показалось Максу, немного грустно мычал во всю глотку в сторону своих товарок — девчонки старательно его зов игнорировали. Раз, два, три — молодые телята, ещё с длинными ногами и ушами, скакали и резвились возле матерей, бодрые, счастливые, как и все дети.