Чтение онлайн

— Минута истекла, — перебила я его. Голос был ровным, как линия на кардиографе мертвеца.

Он осекся. Слова, готовые сорваться с его губ, замерли, превратившись в тишину. Пламя надежды, которое только что разгоралось в его серых глазах, с невероятной, трагической быстротой погасло, оставив после себя только холодный пепел. Он смотрел на меня, и его лицо разрушалось на моих глазах, как падает карточный домик.

— Эйра… — прошелестел он, и это было уже не имя, а стон.

— Ты заключил пари на меня, — повторила я, чеканя каждое слово, словно выбивая его на могильной плите наших отношений. — Ты использовал мои чувства, чтобы выиграть у моего брата. Всё остальное — лирика, Лайам. Красивая, жалостливая лирика, которая не меняет сути фактов. Ты сделал из меня разменную монету.

— Но это не так! — Его крик сорвался внезапно, громко, и эхо разнесло его по всему коридору. В его голосе больше не было мольбы, было отчаяние раненого зверя, который бьется в капкане. — Ты же чувствовала это! Вот здесь! — Он ударил себя кулаком в грудь, прямо в сердце. — Ты же отвечала на мои поцелуи! Твои губы не лгали мне! Твое тело не лгало! Ты была счастлива со мной, я знаю! Я видел это в твоих глазах каждую секунду! Это не могло быть ложью! Это не может быть уничтожено из-за дурацкой формальности в начале!

Я молчала. Вот оно. Самое страшное. Он был чертовски прав. Я чувствовала. Я таяла в его руках, как воск в огне. Я отвечала на его поцелуи с такой страстью, которая пугала меня саму. Я была счастлива. Так по-настоящему, так всепоглощающе счастлива, как никогда в жизни. И именно поэтому правда о пари превратила это счастье в яд, который сейчас разъедал меня изнутри. Он апеллировал к моему сердцу, но обращался к тому, что сам же и убил.

— Прости, — прошептала я. Слова были тусклыми, мертвыми. — Я не могу тебе верить. Мое сердце больше не имеет права голоса. Оно банкрот.

Я развернулась и пошла. Каждый шаг давался с невероятным трудом, ноги были ватными. И сквозь гул крови в ушах я услышала за спиной звук, от которого моя душа свернулась в клубок. Глухой, полный бессильной ярости и отчаяния удар кулаком в каменную стену. Хруст. Сдавленный стон боли — не физической, гораздо более глубокой. Я не обернулась. Я не имела права. Иначе я бы бросилась к нему, упала в его объятия и простила всё. А я не могла простить. Это было бы окончательным предательством самой себя.

К четвергу моя жизнь превратилась в фарс. Они объединились. Райан и Лайам. Два человека, которых я когда-то любила больше всего на свете, теперь стояли плечом к плечу в проходе столовой, перегородив его, как двое караульных у врат ада. Я остановилась, пораженная этим зрелищем. Оба были мятые, взъерошенные, с горящими, решительными глазами. Вид у них был такой, будто они заключили временное перемирие перед лицом еще большей катастрофы. И эта катастрофа — я.

Я скрестила руки на груди, пытаясь защититься от их общей энергетики, которая давила на меня.

— Это что, засада? — спросила я тоном, в котором пыталась сохранить яд, но получилась лишь горькая ирония. — Брат и бывший возлюбленный объединились в группу по интересам? Трогательно.

— Да, — честно ответил Райан, и голос его не дрожал. — Это засада, Эйра. И мы не уйдем, пока ты нас не выслушаешь. На этот раз по-настоящему. От начала и до конца.

— Я уже выслушала все версии, — отрезала я, пытаясь обойти их справа. Они синхронно, словно репетировали, шагнули в ту же сторону, блокируя проход. Я попыталась слева — та же история. Это было бы смешно, если бы не было так чудовищно.

— Эйра, — Лайам подал голос, и он был полон такой мольбы, что мог бы растопить айсберг. Но я не была айсбергом. Я была целым материком льда. — Мы знаем, что мы оба виноваты. Мы знаем, что заслужили твою ненависть. Я должен был рассказать тебе о споре сразу, как только понял, что наши отношения стали настоящими. Райан не должен был вообще влезать в эту авантюру. Мы облажались. Мы знаем. Но, пожалуйста, — он шагнул ко мне, и в его глазах был уже не личный страх, а страх за меня, — не губи свою жизнь из-за нашей ошибки.

Я нахмурилась. В его тоне было что-то, что заставило мой пульс участиться.

— О чём ты? — спросила я, переводя взгляд с одного на другого. — Говорите яснее, или дайте пройти.

Райан и Лайам переглянулись. Этот взгляд был полон того, что я никогда не ожидала увидеть между ними — взаимопонимания и общей тревоги за меня.

— Монтгомери, — выдохнул Райан, и это имя упало между нами, как дохлая крыса на званом обеде. — Званый вечер у Монтгомери. Помолвка. Ты же знаешь?

И в этот момент внутри меня что-то окончательно окаменело. Я знала. В это утро я получила письмо. Пергамент кремового цвета, пропитанный запахом ее розовых духов — духов моей матери. Запах, который теперь навсегда ассоциировался у меня с лицемерием. Письмо, написанное каллиграфическим, идеальным почерком, где между строк о вечере, цветах и оркестре было вписано жирным шрифтом мое будущее: «Корнелиус Монтгомери будет объявлен твоим женихом». Без вариантов. Без моего согласия. Как извещение о доставке груза.

— Знаю, — сказала я, и мой голос был лишен всякой интонации. — Мать прислала письмо. В субботу вечером — бал. Там всё и объявят. Сделка будет заключена.

— И ты пойдешь?! — Лайам взорвался. Его лицо исказилось от ужаса. Он шагнул вперед, вторгаясь в мое личное пространство, и его руки дрожали, очевидно, удерживаясь от того, чтобы не схватить меня и не встряхнуть. — Ты явишься на это сборище стервятников и позволишь им продать тебя, как породистую кобылу?! Ты наденешь кольцо этому… этому…

— Корнелиусу Монтгомери, — закончила я с убийственной, ледяной улыбкой. — Да. Именно так. Может, это и к лучшему.

Эффект был подобен разрыву бомбы. Они оба замерли, превратившись в статуи. Их лица побелели так, будто из них разом выкачали всю кровь. Ужас, который отразился в их глазах, был настолько первобытным, неподдельным, что мог бы служить эталоном для актеров трагедии. Я наслаждалась этой секундой чистого, концентрированного торжества, хотя оно и было горьким, как пепел.

— Что? — выдохнул Райан. Его голос сел до хрипа, а глаза полезли на лоб.

— Ты шутишь. — Лайам побледнел еще больше, что, казалось, было уже невозможно. Его серые глаза превратились в два бездонных черных колодца. — Скажи, что ты шутишь, Эйра. Пожалуйста.

— Нет. — Я смотрела им прямо в глаза, переполненная чувством мрачного, самоуничижительного превосходства. — Я абсолютно серьезна. Может, это даже хорошо, что я выйду замуж за этого напыщенного индюка. Да, он придурок. Да, он носит монокль и рассуждает о чистоте крови, как о породе собак. Да, он говорит о себе в третьем лице: «Корнелиус желает вина», «Корнелиус утомлен». Да, его представление о счастливом браке — это я с пяльцами в розарии и вечный парадный ужин. Но у него есть одно колоссальное, неоспоримое преимущество.