Чтение онлайн

Я не ответила. Просто легла, свернулась калачиком под одеялом — тем самым клетчатым, бабушкиным, — и закрыла глаза. Багира тут же переползла ближе, уткнулась холодным носом мне в щеку, вздохнула и замурлыкала. Слезы текли беззвучно, впитываясь в подушку, оставляя соленые разводы на наволочке. Я плакала так до поздней ночи — тихо, без всхлипов, без звуков, без единого движения. Плакала обо всем, что потеряла. О любви, которой не было. О доверии, которое разрушили. О брате, который предал. О себе — той наивной, глупой, счастливой девочке, которая умерла сегодня в тени колоннады, подслушав чужой разговор.

А потом, когда слезы наконец кончились — когда тело исчерпало все запасы влаги, а сердце исчерпало все запасы боли, — пришла темнота. Глубокая, спасительная, милосердная темнота. В ней не было ничего — ни боли, ни предательства, ни его серых глаз, ни его голоса, ни его прикосновений. Только пустота. Только покой. Я провалилась в сон, как проваливаются в омут — без всплеска, без борьбы. И последней мыслью, которая мелькнула в угасающем сознании, была: «Как я теперь буду жить дальше? Как вообще можно жить с такой дырой в груди? Как вообще можно жить дальше, когда весь твой мир оказался иллюзией?»

Ответа не было. Была только темнота. И она была прекрасна.

Воздух в коридоре женского общежития был спертым и густым, пахнущим нагретой пылью, приторными духами, которые выплескивали из флаконов первокурсницы перед свиданиями, и едва уловимым запахом жженого сахара — так пахли охранные чары, наложенные комендантшей. Лайам ap'Шайн стоял посреди этого коридора, и его фигура — высокая, в идеально скроенном черном мундире боевого факультета, который сейчас казался ему смирительной рубашкой — отбрасывала длинную, уродливую тень на вытертый ковер.

Он смотрел на дверь.

Обычную деревянную дверь с потускневшей латунной цифрой «17». Из-под щели не пробивалось ни лучика света. Тишина за ней стояла такая глубокая, такая могильная, что у Лайама заложило уши, будто он нырнул в ледяную воду. Это была тишина склепа, а не комнаты, где еще час назад она смеялась, собираясь на этот проклятый бал.

Она только что сказала ему уходить.

Голос Эйры — обычно искристый, как разбитое вдребезги шампанское, звенящий сталью, даже когда она злилась, даже когда выкрикивала ему в лицо, что он невыносимый болван — прозвучал глухо. Бесцветно. Это был голос не из плоти и крови, а из пустоты. Так говорят маги, в которых не осталось ни капли резерва. Так говорят смертельно раненные, когда боль уже настолько велика, что организм перестает ее воспринимать, оставляя лишь ватную агонию.

В этом голосе не было истерики. Там не было слез. Там было нечто худшее — бездна, в которую Эйра уже шагнула, закрывая дверь перед его носом.

Именно этот звук — не громкий хлопок, а тихий, щемящий щелчок замка — разбил ему сердце. Окончательно. Без возможности восстановления. Лайам физически ощутил, как что-то в груди оборвалось и полетело вниз, куда-то под ребра, холодной, режущей льдиной. Ему казалось, что если он сейчас расстегнет мундир, то увидит на коже багровые кровоподтеки от внутреннего кровоизлияния. Ему было нечем дышать. Воздух застрял в горле колючим комком шерсти.

Он развернулся. Движение вышло механическим, ломким, как у сломанной куклы. Каблуки сапог — дорогих, начищенных до зеркального блеска, которыми он так гордился, — противно заскрипели по паркету, высекая звук, похожий на предсмертный писк мыши.

Он пошел прочь.

Коридор оживал, стоило ему ступить в полумрак. Двери по бокам приоткрывались бесшумно, словно лепестки хищных цветов, охотившихся на падаль. Оттуда выглядывали лица. Размытые пятна любопытства. Он чувствовал их взгляды кожей — липкие, оценивающие, голодные до скандала. Шепотки ползли за ним по пятам, извиваясь, как гадюки. «Видел? Сын лорда… Выгнали… Из женского крыла!.. Целительница… Говорят, он…»

Ему было плевать.

Раньше, в той, прошлой жизни, что закончилась четверть часа назад, его волновала репутация. Фамильная честь. Что скажут предки, глядя на него с парадных портретов в родовом замке. Сейчас все это превратилось в труху. В пыль под подошвами. Единственной реальностью, пульсирующей в висках набатом, была Она. И осознание того, что он только что, собственными руками, перечеркнул все.

Но прежде чем дать тьме поглотить себя, прежде чем пойти в башню и разнести там что-нибудь к чертям собачьим, он должен был сделать еще кое-что. Вендетта — это не право, это обязанность. Он найдет того, кто дернул за ниточки, из-за кого этот карточный домик рухнул Эйре на голову.

Общая гостиная боевого факультета встретила его запахом кожи, старого дерева и табачного дыма, въевшегося в гобелены за сотни лет. В камине догорали угли, окрашивая помещение в багровые, адские тона.

Его, когда-то друг, сидел на массивном диване, обитом потертым гобеленом, изображавшим битву при Черной Пустоши. Он сидел вальяжно, закинув ноги в грязных ботинках на журнальный столик красного дерева, и лениво перелистывал страницы «Вестника боевых искусств». На его губах играла та самая ухмылочка — расслабленная, сытая, которую Лайам годами принимал за дружескую иронию, а теперь, глядя на нее сквозь призму случившегося, видел лишь гнилые зубы шакала, забравшегося в чужой дом.

— О, Шайн! — он поднял руку в фамильярно-небрежном приветствии, даже не потрудившись убрать ноги со стола. — Ну как прошел бал? Удалось хлебнуть эликсирчика из уст нашей неприступной целительницы? Или ты уже получил свой выигрыш и теперь проставляешься?

Он не договорил. Потому что Лайам пересек комнату в три шага.

Это не была магия. Это была голая, животная физика. Пространство смазалось. Воздух взвыл, расступаясь перед его яростью. Лайам схватил друга за грудки — пальцы с хрустом сжали дорогую ткань мантии, вырывая серебряные нити вышивки. Он рванул его вверх. И парень, весивший килограммов девяносто, взлетел, как тряпичная кукла. Журнал отлетел в сторону, страницы захлопали, словно крылья подбитой птицы. Столик с оглушительным грохотом перевернулся, стеклянная пепельница разлетелась на тысячу осколков, зазвенев похоронным звоном.

Боевой маг оказался прижат к каменной стене. Его ноги болтались в воздухе, не доставая до пола добрых десяти сантиметров.

В его глазах — светло-карих, водянистых — мелькнул страх. Настоящий, глубинный, животный. Ужас загнанного в угол зверя, который вдруг осознал, что добыча сменила роль и теперь перед ним тот самый хищник, которого он так глупо дразнил. Правильно. Лайам ap'Шайн в ярости был страшен. Он сам это знал. Он чувствовал, как магия хаоса — та, что была у него в крови с рождения — начинает вибрировать под кожей, готовая вырваться наружу черным пламенем. Стены завибрировали в резонанс. Стекло в окнах жалобно зазвенело.

— Ты знал, — прорычал Лайам. Голос его шел откуда-то из глубины диафрагмы, низкий, рокочущий, как звук надвигающегося обвала. Каждое слово было тяжелым, будто булыжник. — Ты, мразь, знал, что она нас слышит.

— Я… я не… — его еще и товарищ по команде захрипел, пытаясь ослабить хватку, дергая кадыком над жестким воротником. Пальцы его беспомощно царапали запястья Лайама.

— Не ври мне! — Лайам встряхнул его с такой силой, что голова Кевина глухо стукнулась о камень. — Ты специально! Ты бил по больному! Ты вывернул все так, чтобы выставить меня ублюдком, который играет на чувствах! Ты хотел, чтобы она услышала каждое грязное слово! Зачем?!