Чтение онлайн

— Умирала бы от скуки, — фыркнула она, и в ее глазах на мгновение мелькнула прежняя искорка веселья. — А теперь — слушай сюда. Мы справимся с этим. Вместе. Как всегда. Как справлялись со всем. Помнишь первый курс, когда мы обе чуть не вылетели из-за профессора Грейвза и его дурацких экзаменов? Помнишь, как мы сидели ночами, зубрили анатомию и пили тот мерзкий энергетический отвар, от которого потом чесались руки? Мы справились тогда — справимся и сейчас. Завтра будет новый день. И мы начнем его с того, что ты забудешь этого… этого человека. И будешь жить дальше. Назло ему. Назло твоему брату. Назло всем, кто думает, что сердце — это игрушка. Договорились?

Я кивнула, но ничего не ответила. Потому что слова застревали в горле. Потому что я не была уверена, что смогу его забыть. Забыть его глаза. Его голос. Его прикосновения. Его смех. То, как он морщил нос, когда читал что-то смешное. То, как он откидывал голову назад, когда смеялся по-настоящему. То, как он смотрел на меня — или мне только казалось, что смотрел, — с нежностью и трепетом. Как можно забыть человека, который стал частью тебя? Который врос в твое сердце, как корни дерева врастают в землю? Если его вырвать — останется рана. Огромная, кровоточащая, незаживающая. Я знала, что эта рана будет болеть долго. Может быть, всегда. Но я ничего не сказала. Просто кивнула и прижалась щекой к плечу Миры, вдыхая родной, уютный запах ее ночной рубашки — лаванда и мята, травы, которые мы вместе собирали прошлым летом.

Прошло, наверное, около часа. А может, и больше. Багира перебралась с Мириной кровати на мою, свернулась клубком в изгибе моих коленей и замурлыкала — громко, вибрирующе, целебно. Архимед пошевелился на своей жердочке, ухнул что-то неразборчивое и снова затих. Свеча на тумбочке догорела почти до конца, и по комнате плыл горьковатый запах расплавленного воска. Мира сидела рядом, не отпуская моей руки, и молчала — просто была рядом, и это было дороже любых слов. Я почти начала задремывать, проваливаться в туманное, зыбкое полузабытье, когда в дверь постучали.

Стук был тихий. Неуверенный. Какой-то виноватый. Три коротких удара, потом пауза — и еще один. Я замерла. Сердце, которое только-только начало успокаиваться, снова сорвалось в бешеный галоп. Я знала этот стук. Узнала бы его из тысячи. Мира подняла голову, и ее глаза снова сузились в щелочки.

— Кто там? — спросила она резко, и в голосе зазвенел металл. — Если это ты, ap'Шайн, то…

— Эйра, — раздался голос из-за двери. Его голос. Голос, который я так любила и так ненавидела сейчас. Он звучал глухо, надтреснуто, совершенно не так, как всегда. В нем не было ни капли прежней уверенности, ни капли лоска. Только боль. Только отчаяние. — Эйра, пожалуйста, открой. Я знаю, что ты не спишь. Я знаю, что ты слышишь. Пожалуйста. Дай мне минуту. Всего одну минуту. Я все объясню. Я… я не могу так. Дай мне шанс.

Внутри у меня все сжалось в тугой, болезненный комок. Все чувства, которые, казалось, уже выгорели дотла, вспыхнули с новой силой — гнев, боль, тоска, и, мать его, любовь. Да, я все еще любила его. Ненавидела и любила одновременно, и от этого раздирающего противоречия хотелось кричать. Я хотела встать. Хотела открыть. Хотела услышать, что он скажет. Хотела, чтобы он обнял меня, и сказал, что все это неправда, что я ослышалась, что это какое-то чудовищное недоразумение, что он любит меня, любит по-настоящему, и пари тут ни при чем. Я уже начала приподниматься на локтях, уже открыла рот, чтобы сказать…

Но Мира опередила меня. Она вскочила с кровати быстрее молнии, в три шага пересекла комнату и прижалась спиной к двери, будто защищая крепостные ворота. Уперлась руками в косяк, расставила ноги, и вся ее поза говорила: «Ты не пройдешь. Только через мой труп».

— Убирайся, ap'Шайн! — рявкнула она так громко, что Архимед испуганно встрепенулся на жердочке, а Багира подняла голову и зашипела на дверь. — Ей не о чем с тобой разговаривать! Ни сейчас, ни через минуту, ни через год! Ты слышишь меня? Убирайся!

— Мира, — голос Лайама дрогнул. Я никогда — никогда! — не слышала, чтобы его голос дрожал. Он всегда был таким уверенным, таким насмешливым, таким непробиваемым. А сейчас в нем слышались нотки, которых я не могла распознать. Мольба? — Мира, пожалуйста. Я знаю, что ты меня ненавидишь. И ты имеешь на это полное право. Но дай мне хотя бы минуту с ней. Я все объясню. Я расскажу, как все было на самом деле. Это не то, что она подумала.

— Не то, что она подумала?! — Мира почти взвизгнула, и я вздрогнула — такой ярости я у нее еще не видела. — Ты заключил пари на чувства моей подруги. На ее сердце. Ты использовал ее. Ты играл с ней, как кошка с мышкой. Ты разбил ей жизнь, ap'Шайн! Ты уничтожил ее веру в людей! И теперь ты хочешь «поговорить»? «Объяснить»? Что ты можешь объяснить? Что тебе было скучно? Что ты хотел развлечься? Что она была для тебя просто очередным трофеем, который можно повесить на пояс? Проваливай. Немедленно. Проваливай, или я вызову коменданта, и тогда о твоем пари узнает вся Академия!

— Эйра! — позвал он, и теперь его голос звучал громче, отчаяннее, он обращался не к Мире, а ко мне, прямо ко мне, через дверь, через расстояние, через всю ту ложь, что пролегла между нами. — Эйра, умоляю тебя! Ты слышишь? Умоляю! Я совершил ошибку — да, я признаю! Я был дураком! Я был слепцом! Но то, что было между нами — это не игра! Никогда не было игрой. Я просто…

Я зажмурилась, и по щекам снова потекли слезы. Любит. Он говорит, что любит. Но как я могу верить? Как я могу верить хоть одному его слову, когда все, абсолютно все, что он говорил раньше, оказалось ложью? Как отличить правду от новой лжи? Как понять, где заканчивается игра и начинаются настоящие чувства — если они вообще начинались? Может, это тоже часть пари? Может, он сейчас стоит за дверью, а рядом с ним стоит мой брат, и они оба ухмыляются, подсчитывая очки?

Но голос… его голос звучал так, будто он сам был на грани слез. Так не играют. Так не притворяются. Или притворяются? Я не знала. Я больше ничего не знала. Я запуталась в этой паутине так сильно, что не видела выхода.

Я открыла глаза, посмотрела на Миру — она стояла у двери с лицом, похожим на маску древней богини войны. Потом посмотрела на дверь, за которой был он. И приняла решение. Самое трудное решение в моей жизни.

— Уходи, — сказала я, и мой голос прозвучал тихо, глухо, как из-под земли, как из могилы. — Пожалуйста, Лайам. Просто уходи. Я не могу сейчас. Не могу тебя видеть. Не могу с тобой говорить. Возможно… возможно, никогда не смогу. Просто оставь меня в покое.

За дверью повисла тишина. Долгая. Тяжелая. Густая, как кисель. Я слышала свое дыхание — неровное, сбивчивое. Слышала, как тикают часы на каминной полке внизу, в общей гостиной. Слышала, как где-то далеко, за окном, просыпаются первые птицы. А потом услышала шаги — медленные, тяжелые, удаляющиеся. Он ушел. Он действительно ушел.

И в тот момент, когда шаги стихли, когда наступила полная, абсолютная, звенящая тишина, я поняла, что часть меня — та часть, которая надеялась, которая верила, которая любила, — умерла. Тихо, беззвучно, без фанфар. Просто перестала существовать. И на ее месте образовалась пустота. Холодная, бездонная, как та вода в фонтане, как то небо над головой. Пустота, которую нужно было чем-то заполнить. Но чем? Я не знала. И эта неизвестность пугала больше всего.

Мира вернулась ко мне, села рядом и взяла за руку. Ее ладонь была теплой и сухой, а моя — ледяной и влажной от слез. Она ничего не сказала — все слова уже были сказаны. Просто сидела и смотрела на меня с выражением, в котором смешивались гордость, боль и бесконечная, всеобъемлющая любовь.

— Ты молодец, — прошептала она наконец. — Ты справилась. Я знаю, как тебе было трудно. Знаю, как ты его… в общем, знаю. Но ты справилась. И завтра ты справишься снова. И послезавтра. И через месяц. Потому что ты сильнее, чем думаешь. Слышишь? Ты — сильная.