Чтение онлайн

Я закатила глаза к тяжелому небу, готовому вот-вот разразиться дождем, но улыбку сдержать не смогла. Улыбка сама расплылась по моему лицу, глупая и счастливая. Практика закончилась. Мы выжили. Мы справились. И где-то глубоко внутри, в том потаенном, теплом месте, которое я больше не пыталась игнорировать, я наконец-то знала наверняка: что бы ни ждало нас дальше — экзамены, войны, сама судьба — мы встретим это вместе. Плечом к плечу. И никакие заклинания нас не разлучат.

Мы возвращались в Академию не как герои древних баллад — с гордо поднятыми головами и развевающимися знамёнами. Нет. Мы тащились обратно всей группой — грязные, взмыленные, пропахшие озоном, кровью и той особой вонью, которую оставляет после себя боевая магия, выжегшая весь кислород вокруг. Воздух всё ещё потрескивал от остаточных эманаций, лип к коже, заставляя волоски на руках стоять дыбом. Дорога под ногами казалась бесконечной — старая мощёная тропа, ведущая от Полигона к воротам Академии, в сумерках напоминала русло высохшей реки. Где-то на границе сознания ещё гремело эхо разорвавшегося заклятия, а в ноздрях стоял запах горелого дерева и раскалённого камня.

Впереди, спотыкаясь о выбоины, ломились Грег, Маркус и Кайл — три башни из мышц, адреналина и юношеского идиотизма. Их голоса разносились над пустошью, гулкие и хриплые. Грег, размахивая руками так, будто всё ещё держал боевой топор, в лицах пересказывал момент, когда магический барьер пошёл рябью. Маркус, перебивая его на каждом слове, ржал в голос, вспоминая, как он, уворачиваясь от самонаводящегося сгустка тьмы, с разбегу впечатался лбом в силовую стену. Звук был такой, будто треснула спелая тыква.

— Я думал, у меня мозги через уши вытекут! — орал он, потирая всё ещё багровую шишку на лбу. — Но нет, я крепкий! Твердолобый — это у нас семейное!

Кайл заходился в приступе лающего хохота, хватаясь за живот. Их энергия била через край, выплёскиваясь в этот нервный, почти истерический смех. Так смеются люди, которые только что заглянули в глаза смерти и поняли, что пронесло. Что в этот раз — пронесло.

А позади всех шли мы с Лайамом. Вернее, шёл он, а я еле переставляла ноги, чувствуя себя пустой оболочкой, из которой выпустили весь воздух. Он держался на полшага позади, и я спиной, затылком, каждым позвонком ощущала его присутствие — молчаливое, тяжёлое, обволакивающее. Лайам молчал всю дорогу. Ни одной шутки, ни одного едкого комментария. Это было настолько не похоже на него, что тишина между нами казалась оглушительной, как крик. Я боялась повернуть голову. Боялась увидеть его рубашку. Я и так знала, что с ней. Тонкая ткань, когда-то белая, а теперь висевшая лохмотьями, была разорвана от ворота до рёбер и пропитана кровью. Его собственной кровью. Густой, тёмной, ещё не успевшей побуреть, крови, которая полчаса назад толчками выплёскивалась из раны на его груди, обжигая мне пальцы.

Я знала это точно. Знала, потому что мои ладони всё ещё хранили память об этой крови. Потому что именно я, Эйра Тайл, зажимала эту рану дрожащими руками, пока Грег орал в комлинк вызов медицинского портала, а Кайл прикрывал нас щитом. Потому что я, теряя рассудок от ужаса, направляла в его развороченную плоть поток за потоком исцеляющей магии. Золотистые нити моего дара вплетались в его рану, сшивая сосуды, восстанавливая мышечные волокна, выгоняя инородные осколки. Мои слёзы капали прямо на его разорванную кожу, смешиваясь с кровью, а он… он лежал, глядя в небо, и улыбался. Криво, через боль, но улыбался — мне. Словно это не его грудную клетку разворотило проклятым лезвием. Словно мы сидели в библиотеке, а не посреди кровавого месива Полигона.

«Ты плачешь, Тайл? Из-за меня? Какая честь», — прохрипел он тогда, и в его серых, подёрнутых болью глазах заплясали те самые чёртовы черти, которых я ненавидела и боялась больше всего на свете.

Рана уже затянулась. Моя магия сделала своё дело, оставив лишь тонкий, чуть розоватый шрам, змеящийся под остатками рубашки. Но каждая клетка моего тела помнила, как его горячая кровь скользила между моих пальцев. Как его сердце, спотыкаясь, билось прямо под моей ладонью. Сейчас я не плакала. Слёзы кончились там, на поле боя, высохли на щеках солёными дорожками. Я просто шла, глядя прямо перед собой, в широкую спину Грега, и пыталась думать о чём-то хорошем. О чём-то простом, бытовом, уютном. О том, что практика наконец-то сдана — с кровью, с мясом, но сдана. О том, что все четверо — мои несносные, громогласные, бесстрашные идиоты — живы. О том, что через час, когда мы доберёмся до общежития, я смогу забиться в свою комнату, упасть лицом в подушку и просто закрыть глаза. Просто перестать существовать на несколько часов. Просто забыть этот день как страшный сон. Но мысли отказывались слушаться. Они путались, цеплялись одна за другую острыми крючками, и вместо долгожданного покоя внутри меня нарастало что-то чёрное, липкое, неконтролируемое. Дрожь.

Сначала это было почти незаметно — лёгкое покалывание в кончиках пальцев, словно я слишком долго держала их в ледяной воде. Я машинально сжала и разжала кулаки, списывая всё на холодный вечерний ветер, пробирающийся под мантию. Но через минуту дрожь поднялась выше, захватывая запястья, впиваясь в локти мелкими иглами. Мои руки начали трястись уже не мелко, а крупно, ощутимо, так что пришлось спрятать их в складках мантии. Чёртов ветер. Чёртов холод. Но внутри меня, под рёбрами, разрасталась ледяная пустота, и я вдруг осознала с пугающей ясностью: это не холод. Это не физическая усталость, не боль в натруженных от заклинаний пальцах. Это паника. Ужас. Чистый, концентрированный, сжатый в тугую пружину страх, который я держала в себе на протяжении всего боя. Я запретила себе бояться там, на Полигоне, потому что, если бы я испугалась, я бы умерла. Если бы я позволила себе осознать, что Лайам истекает кровью у меня на коленях, мой дар бы схлопнулся, и он бы умер тоже. Поэтому я приказала себе онеметь. И вот теперь, когда опасность миновала, когда разгорячённые парни ушли вперёд, этот спрессованный ужас рвался наружу, раздирая меня изнутри.

Я остановилась. Просто встала посреди дороги, в этом чёртовом поле, на полпути к безопасности. Ноги перестали меня слушаться — они стали ватными, чужими. Я обхватила себя руками изо всех сил, вцепилась пальцами в плечи, пытаясь унять крупную, почти конвульсивную дрожь, которая колотила всё тело. Зубы выбивали громкую, позорную чечётку, и мне казалось, что этот стук слышно даже в башнях Академии. В висках застучала кровь, а перед глазами всё поплыло — не от слёз, а от резкого, невыносимого спазма, сдавившего горло. Я попыталась вдохнуть и не смогла. Воздух застрял где-то на полпути, горло сжало стальным обручем. Я начала задыхаться.

— Эйра? — его голос раздался не сзади, а прямо надо мной, близко, тревожно. Он возник мгновенно, материализовался из воздуха, как будто телепортировался. В его серых, как грозовое небо, глазах погасли все черти. Осталась только острая, режущая тревога. — Эйра! Что с тобой? Посмотри на меня!

Я открыла рот, чтобы выдать стандартное, годами отработанное «всё в порядке, не твоё дело, я просто устала». Но вместо слов из горла вырвался только жалкий, сдавленный, животный звук — не то всхлип, не то стон. Это был звук человека, который долго держался и наконец сломался. Меня трясло так, что я не могла удержать равновесие. Мир вокруг качался, плыл, терял очертания, превращаясь в размытое пятно. Я не могла взять себя в руки. Не могла приказать себе успокоиться, как делала это сотни раз до этого. Не могла сделать вид, что всё хорошо, потому что всё было не хорошо. Всё было ужасно. Он был на волосок от смерти.

Лайам понял всё без слов. Он бросил короткий, как удар хлыста, взгляд в сторону ушедших вперёд парней. Грег как раз обернулся, и его круглое, обычно добродушное лицо вытянулось, когда он увидел меня. Лайам не дал ему и рта раскрыть.

— Идите вперёд, — его голос прозвучал жёстко, с той непреклонной командирской интонацией, которую я слышала от него только на тренировках. Сталь, завёрнутая в бархат. Не терпящая возражений. — Мы вас догоним. Быстро.

Грег, умница, всё понял мгновенно. Он не стал задавать дурацких вопросов, не полез с ненужной помощью. Просто кивнул, схватил всё ещё гогочущего Маркуса за шиворот, с силой дёрнул его вперёд, что-то коротко шепнул на ухо Кайлу — и они ушли. Растворились в сумерках почти бегом, не оглядываясь. Оставили нас одних на пустой, продуваемой всеми ветрами дороге.

И тогда он повернулся ко мне. Весь мир сузился до его фигуры, заслонившей собой и серое небо, и Академию, и всё остальное.

— Эйра, — сказал он тихо. И как же чудовищно, несправедливо ласково прозвучал его голос! Мягкий, тёплый, обволакивающий — как шерстяной плед, как кружка горячего шоколада в ледяной день. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах плескалось такое неприкрытое, мучительное нежность, что у меня перехватило дыхание. — Иди сюда, моя хорошая. Иди ко мне.

Он не ждал ответа. Не спрашивал разрешения. Лайам никогда не спрашивал разрешения — он просто брал то, что ему нужно. И сейчас он взял меня. Притянул к себе — властно, но в то же время невероятно бережно, словно я была хрупкой фарфоровой куклой, которая могла рассыпаться от одного неловкого движения. Его руки сомкнулись у меня на спине — крепко, надёжно, не оставляя ни миллиметра зазора. Он прижал меня к своей груди, и я уткнулась лицом прямо в те самые лохмотья, которые ещё хранили запах пролитой крови. Но сейчас я не чувствовала запаха крови. Я чувствовала только тепло. Его тепло, проникающее сквозь слои моей мантии, сквозь мою ледяную кожу, сквозь крупную дрожь — туда, в самое ядро, где внутри меня сжался чёрный ледяной ком ужаса. Это тепло было как магия, но сильнее любой магии. Он начал мягко, ритмично поглаживать меня по спине широкими, успокаивающими движениями.