Чтение онлайн

Но вишенкой на этом торте из кровоподтеков были ребра. Он чувствовал, как справа, чуть ниже подмышки, расползается огромное, черничное пятно. Один из приятелей Монтгомери, здоровый лось с шеей борца, все же достал его ботинком в тот момент, когда Лайам был занят основным блюдом — методичным, хирургически точным избиением Корнелиуса. Удар пришелся вскользь, но тяжелый армейский берц скользнул по ребрам, сдирая кожу даже через рубашку, и оставил после себя ощущение, будто внутри что-то треснуло. При вдохе, глубоком и яростном, это место отзывалось острой, перехватывающей дыхание болью. Но это была хорошая боль. Честная. В отличие от той, что творилась у него в голове.

Физическая боль была просто помехами, шипением радиоэфира. Она не шла ни в какое сравнение с тем вулканом, что извергался у него в черепной коробке. Он прокручивал вчерашний разговор с Эйрой снова и снова, как заезженную пластинку, но каждая новая итерация не приносила успокоения, а только усиливала ярость.

Он вспоминал не просто текст, а гиперреалистичную, осязаемую копию. Вспоминал влажный блеск ее покрасневших глаз — не тех, что сияют от счастья, а тех, что высохли от пролитых украдкой слез. Вспоминал, как дрожала тонкая голубая жилка на ее виске, когда она говорила о том обеде, ставшем для нее пыткой. Ее усталый голос, лишенный обычных интонаций, ставший плоским и глухим, словно из него выкачали весь воздух. И ее пальцы.

Тонкие, изящные пальцы целительницы, которые могли собрать по атомам разорванную плоть, сейчас беспомощно крошили хлебную корку, теребили край скатерти, выдавая ту степень отчаяния, которую она так старалась скрыть за вежливой улыбкой.

«Я отказала ему, Лайам. Но мать уже считает дни до помолвки. У меня больше нет союзников в собственном доме. Я для них не дочь. Я пешка, которая должна пройти в дамки».

Эта фраза, произнесенная почти шепотом, стала спусковым крючком. Не сама фраза, а то, как она была произнесена — с абсолютным, бездонным приятием своей обреченности. И тогда в его животе зародилась та самая, черная, холодная ярость. Не безумная горячка боя, а расчетливое, остро отточенное лезвие. Он сделал, что мог.

Выбил из Корнелиуса согласие отступить. Видел страх в его заплывших глазах, слышал, как сломалась его гордость с влажным хрустом. Но достаточно ли этого? Что, если леди Монтгомери, эта светская гиена с ледяным сердцем, решит, что слово сына ничего не стоит? Что, если мать Эйры продолжит давить, превращая жизнь своей дочери в золоченую клетку? Эти мысли жрали его, оставляя на сердце глубокие борозды.

Он заснул только под утро, когда сизый, тяжелый рассвет начал разбавлять чернила ночи. Сон был тяжелым, рваным, без сновидений, словно он провалился не в отдых, а в глубокий обморок.

А когда проснулся — резко, будто от удара током, первое, что пронзило его сознание раскаленной иглой, было: «Сегодня зачет». Тот самый. Тот, к которому они готовились три недели. Тот, от которого зависело всё — его допуск к практике, её исследовательский грант, их совместная работа в Мертвых Топях. Этот зачет был не просто экзаменом, это был их с Эйрой рубеж, который они должны были взять штурмом. Он не мог провалиться. Он скорее бы умер. Не имел права.

Зачет проходил в малом зале целительского корпуса, где всегда пахло стерильной горечью лечебных зелий и вековой пылью магических фолиантов. Комиссия сияла золотым шитьем на парадных мантиях. Ректор ap'Сайриш, старый лис, чьи глаза всегда искрились под кустистыми бровями, излучал опасное, всезнающее спокойствие.

Декан Морган, сухой, педантичный, с вечно поджатыми губами, был главным скептиком. И профессор Вязель, рассеянный гений-практик, который смотрел на студентов сквозь толстые линзы очков так, словно видел их скелеты насквозь.

Лайам стоял перед ними в безупречно выглаженной форме боевого факультета, высокий, подтянутый, словно клинок, готовый вылететь из ножен. Волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб и тот самый, наливающийся лиловым синяк на скуле, который он даже не попытался скрыть — замазывать его было бы трусостью.

Профессор Вязель бросил на него недоуменный, изучающий взгляд поверх очков и уже открыл рот, чтобы спросить, не нужна ли студенту медицинская помощь до начала испытания, но ректор ap'Сайриш едва заметно качнул головой, и профессор промолчал. Ректор лишь усмехнулся в свои роскошные седые усы, прекрасно понимая, что такие синяки на лице боевого мага — это не результат падения с лестницы, а скорее подпись под чьим-то приговором.

— Итак, студент ap'Шайн, — начал декан Морган, сухо щелкнув замком кожаной папки. Звук эхом разнесся под сводами зала. — Сегодня вы должны продемонстрировать базовые целительские навыки, достаточные для оказания первой помощи в полевых условиях. Теория и практика. Без скидок на основной профиль. Вы готовы?

— Готов, — ответил Лайам, и его голос, низкий и вибрирующий, прозвучал с такой непоколебимой твердостью, что декан на мгновение замер, встретившись с ним взглядом. В глазах боевика не было ни страха, ни бравады — только абсолютная, спокойная уверенность хищника, который знает, что жертва уже в ловушке.

Теория пошла легко, словно нож сквозь масло. Он отвечал четко, расставляя слова, как фигуры на тактической карте, не запинаясь, не делая пауз для раздумий. Лайам видел, как брови декана Моргана — того самого, что всегда сомневался в способности боевиков к тонкой магии, считая их грубой силой, способной лишь разрушать, — поползли вверх, теряясь где-то под начесом седых волос.

«Потрясающе», — читалось в этом движении. Лайам рассказывал про энергетические потоки, сравнивая их с руслами рек в сезон дождей, объяснял стадии регенерации, словно читал балладу о сотворении мира, перечислял классификацию ран и технику их лечения. Он жонглировал терминами, которые еще месяц назад мог бы выговорить только с пятой попытки, путаясь в ударениях и шипящих. «Эпителиальная регенерация», «гемостатическая стабилизация», «капиллярное восстановление четвертого порядка». Слова слетали с его губ, словно он говорил на них с рождения.

Он ссылался на страницы учебника, которые Эйра, раскрасневшаяся от возмущения его тупостью, заставляла перечитывать по три раза, грозясь стукнуть его этим же учебником по голове. А потом он вставил пару замечаний про особенности лечения в болотистой местности с повышенным содержанием метана и некротической флорой — то, что она объясняла ему буквально вчера, черкая схемы на полях его конспекта. Ее интонации, ее словечки, ее логика — всё это говорило сейчас его устами.

— Впечатляет, — пробормотал профессор Вязель, снимая очки и протирая их замшевой тряпочкой. Он был настолько ошарашен, что сделал пометку в своем журнале с такой силой, что грифель карандаша хрустнул.

Практика прошла еще лучше. Лайам подошел к учебному муляжу. Это был не просто манекен, а сложнейший артефакт с имитацией глубокой резаной раны бедренной артерии и внутреннего кровотечения. Иллюзорная кровь, густая и алая, заливала стол. В воздухе даже появился характерный запах железа.

Лайам закрыл глаза, отсекая внешний мир. Он представил себе не рану, а голос. Голос Эйры, мягкий, обволакивающий, раздающийся не снаружи, а внутри его головы: «Не дави, Лайам. Представь, что твоя магия — это вода. Не камнепад, не огненный смерч, не твои любимые ударные волны. Это теплая, спокойная, летняя вода. Она омывает рану, входит в каждую клетку, а не бьет в нее молотом».