Чтение онлайн

— Ладно, — выдохнула я, и это слово прозвучало как капитуляция. В ту же секунду он просиял. Абсолютно. Его лицо озарилось такой радостью, словно я подарила ему не час своего времени, а ключи от рая. — Тихо! — рявкнула я, выставляя вперёд указательный палец, когда он открыл рот для благодарностей. — Но у меня условия. Железобетонные. Только одно занятие. Мы разбираем только теорию. И ты не будешь меня отвлекать своими глупыми шутками, своими россказнями и своими… своими флюидами. Понял?

— Клянусь! — выпалил он, прижимая широкую ладонь к левой стороне груди, прямо там, где билось сердце. — Клянусь всем, что у меня есть. Буду тише воды, ниже травы. В рот воды набрал. Образцовый ученик, идеальный адепт. Ты меня даже не заметишь. Я превращусь в предмет интерьера.

— Заметить тебя невозможно, — буркнула я, поправляя сползшую с плеча лямку сумки. Мой голос всё ещё звучал как скрежет металла, но я знала, что он слышит фальшь. — Ты слишком шумный. Слишком громоздкий. Слишком… присутствующий.

— Это комплимент? — он изогнул бровь, и в синих глазах снова заплясали те самые черти, от которых у меня подкашивались колени.

— Это констатация факта, — отрезала я ледяным тоном, но кончики моих ушей предательски запылали.

И тут он рассмеялся. Этот смех нельзя было описать словом «звук». Это была стихия. Легко, искренне, запрокинув голову так, что на шее проступили жилы. Он смеялся открыто, всем телом, не стесняясь своей радости, и звук этого смеха вибрацией проходил по воздуху, ударял в мою грудную клетку и заставлял моё сердце биться в унисон с его весельем. Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Поймала с поличным. Вопреки всему. Вопреки собственным страхам, вопреки отвратительному чувству самосохранения, вопреки клятвам, которые я давала себе по ночам, глядя в потолок — держаться от этого парня на расстоянии пушечного выстрела.

— Когда? — спросил он, всё ещё улыбаясь, и его голос был наполнен солнечным светом.

— Сегодня вечером, — я старалась говорить сухо, деловито, но голос предательски дрогнул. — В библиотеке, в секции редких медицинских трактатов. В наше обычное время. И не вздумай опоздать, иначе я уйду. Даже ждать не стану.

— Ни за что, — пообещал он. Его голос упал до шёпота, интимного, проникающего под кожу. — Я приду раньше. Я буду ждать тебя.

Я резко поднялась со скамейки, чувствуя, что если задержусь ещё на секунду, то просто растаю лужей и просочусь сквозь трещины в брусчатке.

Я одёрнула мантию, расправила плечи и направилась к учебному корпусу, спиной ощущая каждый его вздох. Утреннее солнце грело спину, припекало лопатки сквозь плотную ткань, но его взгляд был горячее. Теплый, невесомый, почти осязаемо ласковый. Он смотрел мне вслед, прожигая дыру в моём затылке, и я знала это с абсолютной, пугающей точностью, хотя не обернулась. Не посмела.

Я согласилась. Снова. В который раз. Я не просто дала ему повод — я распахнула перед ним дверь, я постелила красную ковровую дорожку. Я дала ему ещё один шанс быть рядом, смотреть на меня своими невозможными глазами и сводить меня с ума. И, что было самым чудовищным, самым пугающим во всей этой ситуации, я была этому рада. Так рада, что хотелось одновременно засмеяться в голос и начать биться головой об стену. Хотелось схватить учебник по анатомии и хорошенько треснуть себя по макушке, чтобы выбить из головы этот дурман.

Я шла по аллее, и гравий хрустел под каблуками сапог.

— Эйра Тайл, — прошептала я себе под нос, глядя прямо перед собой невидящим взглядом. Слова были полны такой горечи и такой нежности одновременно, что у меня защипало в носу. — Ты самая безнадёжная, самая пропащая дура во всей этой академии. Ты катишься в бездну с широко открытыми глазами и с улыбкой на лице.

Мои губы всё ещё помнили форму улыбки. И эта улыбка, которую я не могла стереть, как ни старалась, эта предательская, счастливая, идиотская улыбка говорила громче любых слов. Громче логики. Громче страха. Громче смерти. Она орала на всю Вселенную о том, что я пропала.

Вечер в Академии пах пылью старых фолиантов, нагретым воском и терпким, едва уловимым озоном — неизменным спутником любого места, где магия вплетена в сами стены. Библиотека тонула в янтарном полумраке, и высокие, уходящие к самому сводчатому потолку стеллажи отбрасывали глубокие, бархатные тени.

Я пришла на десять минут раньше, как делала всегда. Это была моя маленькая мантра, мой ритуал контроля в мире, где всё летело кувырком. Учебники легли на стол с глухим, уважительным стуком — тяжёлые тома в кожаных переплётах, хранящие секреты анатомии и магической регенерации. Схемы — тонкие, словно паутина, линии меридианов — я разложила веером, придавив уголки отполированными речными камнями. Конспекты, исписанные моим аккуратным, почти каллиграфическим почерком, легли поверх. Я поправила мантию, одёрнула рукава. Всё было идеально. Как всегда.

Лайам явился секунда в секунду. Никаких опозданий, раздражённо брошенных «прости, задержали» или скомканных отговорок. Дверь отворилась бесшумно, впуская в читальный зал не только его, но и холодный, колючий сквозняк из коридора. Он сел напротив — плавно, хищно, словно большой кот, который никуда не торопится, потому что знает: добыча от него не уйдёт.

Откинул полу дорогого тёмно-синего камзола, достал тетрадь — простую, без гербов и тиснений, — и взял ручку. Самый обычный, даже аскетичный инструмент. Но в его длинных, музыкальных пальцах даже простая гусиная ручка казалась артефактом королевской власти. Образцовый ученик. Безупречный.

Вот только в воздухе между нами с первой же секунды повисло что-то неуловимо густое, наэлектризованное, отчего волоски на моих предплечьях встали дыбом, а дыхание стало поверхностным и неглубоким.

Я начала объяснять новую тему. Регенерация хрящевой ткани — это не тот материал, который можно вызубрить за ночь перед экзаменом. Это высший пилотаж, многоуровневая техника, где целитель должен одновременно удерживать в голове энергетическую карту повреждения, контролировать поток магии по трём разным каналам и следить за температурой тканей, чтобы не запустить некроз вместо восстановления. Мы не проходили этого на предыдущих занятиях.

Я говорила, и голос мой, обычно мягкий, сейчас звенел от преподавательского энтузиазма. Я рисовала схемы на полях своего конспекта, ломала грифель, подчёркивая ключевые моменты, чертила меридианы, по которым целитель должен гнать тёплую, золотистую энергию регенерации. Слова лились из меня рекой: «…обратите внимание на точку пересечения вот здесь, Лайам, это критически важно, потому что если направить поток слишком высоко, мы заденем надкостницу и пациент получит болевой шок, а если опустить ниже — уйдём в полость сустава и спровоцируем отёк, который сведёт всю работу на нет…»

Я так увлеклась, так старалась, что сначала списала его молчание на сосредоточенность. День был долгим, выматывающим. Практика выжала нас всех досуха — мы ставили сложнейшие стабилизационные заклинания на добровольцах, и к вечеру у меня самой подрагивали руки. Но он… он не слушал. Я поняла это не разумом — интуицией, той самой женской, обострённой до предела интуицией, которая никогда не врёт. В воздухе стояла его тишина, но это была не тишина внимания. Это была тишина смотрения. Я чувствовала его взгляд физически, кожей. Он скользил по моему лбу, спускался по виску, задерживался на скулах, обводил контур губ с такой дотошностью, будто запоминал наизусть каждую чёрточку.

Я резко оборвала объяснение на полуслове.

— Лайам, — мой голос хлестнул пространство между нами, — стадия вторая. Что происходит с хондроцитами, когда мы подаём импульс на охлаждение? Какова их реакция на холод?

Он моргнул. Медленно, словно выныривая из глубокого, вязкого сна. Его серые глаза — цвета грозового неба или расплавленного серебра — на мгновение потеряли фокус, и в их глубине погасли те самые золотые искры, которые плясали там, пока он смотрел на меня. Он отвёл взгляд, и это движение показалось мне предательством.