Чтение онлайн

И вот оно случилось.

Сначала — едва уловимое шевеление. Двинулись не лапки и не тельце, а шестнадцать огромных, жутких глаз, которые мы с таким трудом восстановили. Они резко содрогнулись под полупрозрачными веками, причем сделали это синхронно, будто бы заранее готовились к этому. Потом веки медленно, с каким-то жутким, липким звуком, приподнялись.

Я замер. Взгляд шестнадцати фасеточных линз был пустым, мутным, как у новорожденного. Но это длилось лишь мгновение. Фокусировка глаз была очень быстрой и даже в какой-то степени хищной. Словно шестнадцать объективов камеры навели резкость одновременно. И все шестнадцать — уперлись в меня.

Воздух снова стал густым, но теперь не от магии, а от чистой, животной опасности. Я почувствовал, как по спине пробежал ледяной ручей пота.

— Отступаем. Медленно. К дубу. СЕЙЧАС. — инстинкт орал во всю глотку, заставляя лапы сами по себе шевелиться.

И тогда хелицеры существа зашевелились. Не для шипения, не для угрозы. Сложный аппарат из хитина и мышц сдвинулся в знакомой, до боли знакомой гримасе… недовольства, укоризны и претензии.

И вот тут я окончательно подвис, словив до боли знакомый синий экран смерти, ведь простые шевеления этими странными рецепторами воспринимались мною, как слова… даже не так! Как полноценные предложения, в которых сложно было не уловить возмутительность:

— Ну наконец-то, Крысолов. Долго же ты копался, вытаскивая меня с того света. Я там уже паутинку в предбаннике Вечности начал плести. Думал, ты решил сэкономить на похоронах.

Все напряжение, весь страх, вся вина — испарились, сгорели в одно мгновение под накатом праведного гнева. Этот… этот восьмилапый наглец! После всего кошмара! Да как он только посмел претензии высказывать?

— ДОЛГО?! — вырвалось у меня, а голос сорвался на визгливый, почти мышиный визг. Я ткнул дрожащей лапой сначала в сторону Сакуры, которая нахмурилась, явно не понимая, почему я ору на пустоту и показываю на нее. — Этот "вампирский экспресс" полжизни и полкошелька оставила в Перекрестке, выбивая ингредиенты для твоего ритуала! Она этого монстра, — я махнул лапой на его новое тело, — собственноручно завалила и притащила! Одна! И чуть сама не сдохла! — ну, может, я слегка приукрасил, что не подохла, хотя кто её знает? Потом я развернулся и чуть не тыкнул пальцем в нос полубессознательному Гришке, который слабо заморгал сажистыми веками. — А этот "ходячий генератор" чуть сам не откинулся, вгоняя в тебя молнии, как гвозди в подкову! Он сейчас выглядит, как последний человек, выживший на пиру вурдалаков! Ты вообще видел этого паука изначально?! Он же с молниеотводами родился! Пришлось его сквозь иммунитет пробивать! Гришку чуть не разорвало! — Я схватился за голову, чувствуя, как шерсть на загривке встает дыбом. — А я… — Мой голос дрогнул, переходя в истеричный шепот. — А я вместе с Бурым объявил войну из-за грибов и ингредиентов! И все это, ради твоего воскрешения! Слышишь? Ради тебя, скотина ты неблагодарная! — под конец речи я так зашипел, что внутри появилось ощущение, что у меня вот-вот ядовитые железы прорежутся, и я для пущей наглядности ядом начну плеваться.

Накипело так накипело… Нет, я многое могу понять, но вот такое поведение Спайка в моей голове не вяжется. Ну не таким я его растил! Он же был милашкой, боевым товарищем и всегда поддерживал меня, а тут на тебе — нож в печень вгоняет своими претензиями.

И вот тут, когда моя тирада достигла пика, а внутреннее давление грозило лопнуть черепную коробку. Меня накрыло волной полного осознания картины, а затем я кое-что понял… Стоило мне замолчать, начав переводить дух, как наступила тишина. Гробовая, неловкая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в мангале Бурого, хриплым дыханием Гришки и моим собственным прерывистым сопением. Я обвел взглядом публику, и чувство стыда ударило по голове тяжелее шаманского посоха.

Сакура смотрела на меня. не просто с недоумением, а с тем самым, леденящим душу, вампирским презрением, которое она приберегала для особо тупых гоблинов или перегара по утрам. Ее бровь была высокомерно приподнята, а губы изогнуты в едва уловимую, но убийственно язвительную усмешку. Она видела, как я ору, тычусь и шиплю на огромную, безмолвную хитиновую гору, которая лишь шевелила жвалами. Для нее это был не просто бред — это был спектакль деградирующего сознания. Она даже расслабила хватку на «Когте», убрала пальцы с рукояти и скрестила руки на груди, всем видом показывая: «Ну, докатились. Кажется, Микки совсем тронулся головой».

Гришка, прислонившийся к дубу, просто закатил глаза под веки, издав слабый стон, в которым слышались нотки вселенской усталости и, вероятно, желания, чтобы эта клоунада поскорее закончилась. Он был слишком измотан, чтобы даже моргнуть с пониманием. Спать ему хотелось намного сильнее, чем разбираться во всем этом бреде.

Бурый… Бурый громко чавкнул, откусив еще один сочный кусок антилопы. Он смачно прожевал, не сводя с меня глаз, а затем медленно, с театральным пафосом, потер ладонью по макушке, явно изображая крутящийся у виска палец. Потом развел лапы в стороны: Ну ты и отмочил, Мышак. Совсем крыша съехала? Истеричку закатил перед куском хитина?

И, довольный своей пантомимой, этот медведь потянулся за элем. Представление явно удалось. Лучшее место в партере, антракт, а теперь можно и подкрепиться.

Жар стыда залил мою морду огнем. Язык Тела! Проклятие и благословение. Только я слышал этот язвительный сарказм, эту наглую претензию из-за этой особенности, а для всех остальных я только что устроил эпическую истерику перед безмолвным монстром, унизив себя окончательно и бесповоротно в глазах… ну, практически всех, кто был важен. Даже мой хвост, казалось, сжался от стыда и зарылся поглубже в траву. Черт-черт-черт, надо же было такое выдать!

Я сглотнул комок, смешанный из остатков ярости, щемящей неловкости и внезапного осознания, как жестоко я, возможно, несправедлив к Сакуре и Гришке. Медленно, как в замедленной съемке, я повернул голову обратно к Спайку.

Его хелицеры снова шевельнулись. Но теперь это было не подрагивание недовольства. Это было… довольное постукивание? Шестнадцать глаз мерцали холодным, хищным, но до боли знакомым алым огоньком в глубине фасеток. И в них читалось так же четко, как если бы он прошипел это на ухо:

— Ого! Такой ярости я от тебя не ожидал, Крысолов! Прямо как в старые добрые времена, когда тот пьяный гоблин обосновался у нас в подвале и ты целый день не мог его выкурить. Скучал по твоим истерикам. Ну что, теперь обнимемся? Или продолжишь паясничать? Я не против. Но учти, я чертовски голоден. И этот аромат жареной копытной скотинки… ммм… прямо дразнит.

Я выдохнул. Глубоко. Так глубоко, что закружилась голова, а напряженные мышцы спины и лапы наконец-то дрогнули и начали расслабляться. Хотелось поворчать, что не было такого с гоблинами, однако, зная себя любимого, такое вполне возможно… особенно, когда я был пьян.

— Прагматизм, Иван. Чертов прагматизм. — пытался я себя успокоить. Что сейчас самое важное? Спайк живой, здоровый и, наверное, стал сильнее. Да, он — та еще неблагодарная, наглая и язвительная скотина, но теперь нет сомнений — это был Спайк, мой любимый паучок. Пусть и в новом, устрашающе огромном корпусе. И черт возьми, я был до слез рад это видеть. Даже если это означало, что теперь он может съесть меня целиком, если захочет… Но он же этого не сделает, правда? Придется реально держать ложку под подушкой, чтобы, если что, вызвать рвотной рефлекс.

— Проваливай к черту, — прохрипел я, чувствуя, как камень долга, страха и вины с грохотом упали с души, оставляя лишь шипастую, но родную усталость. — Попробуй только меня лизнуть — первым делом оторву твои новые, шикарные хелицеры и выставлю счет за ритуал на них в золотом обрамлении. А насчет мяса… — Я бросил осторожный взгляд на Бурово барбекю. Медведь тут же прикрыл мангал лапой, издав низкое предупреждающее ворчание. — … это придется отложить. Договоримся позже. А сейчас… — Я сделал шаг к дымящемуся воплощению моих нервов, долгов и, слава всем духам Скальнолесья, вернувшегося друга. — … Добро пожаловать обратно, Спайк. Ты… э-э… чертовски впечатляюще выглядишь.