Уголовные тайны веков. История. Документы. Свидетельства
Шрифт:
Но француженка ошибалась. Сухово-Кобылин нашел себе такого человека. В замужней Надежде Нарышкиной, женщине эксцентричной, импульсивной, но образованной, которую девочкой отдали за старого князя Александра Нарышкина, он нашел как раз то, чего недоставало Луизе, – образование, происхождение и знатность. Она-то и вскружила ему голову, склоняла к расставанию с Луизой. Надежда была в курсе всех его дел и давала советы. В скором времени она сама собиралась развестись со своим мужем и связать судьбу с Александром Васильевичем. Сухово-Кобылину предстояло сделать выбор. Ему было жаль Луизу. Но родственники предупредили его, что если он будет и дальше продолжать с ней связь, то может лишиться своего наследства.
И он сделал выбор в пользу Нарышкиной, урожденной Кнорринг, этой «сирены с зелеными глазами». Надежда была уже беременна от него. Они оба пытались это скрыть. Но слухи распространялись, говорили разное, на них показывали пальцем. Ситуация становилась критической, а вскоре стала невыносимой. Что делать, если родится ребенок? Как его регистрировать, что Нарышкина скажет своему мужу? Надежде следовало срочно уехать в Париж, скрыться от жадных глаз и досужих пересудов и там рожать. Туда же должна была уехать и Луиза. Больше ей в России делать было нечего.
Возможно, так и произошло бы. Но Луиза тянула время, все откладывала отъезд. И вот ее странный и неожиданный уход из дома. Куда, зачем? Этого Сухово-Кобылин понять не мог.
Надежда Нарышкина после убийства Луизы не отходила от него. Он был угрюм, подавлен. Она поддерживала его на похоронах на Немецком кладбище, не подпускала к открытому гробу. Правда, спустя пару дней после похорон она уехала в Париж, где любовники договорились встретиться после окончания всех неприятностей.
Но эти неприятности растянулись надолго. Не на месяц или два, как они рассчитывали, а на целые годы…
Признание
Рассказ о знакомстве с француженкой в Париже, описание ее жизни в Москве в качестве любовницы не продвинули следствие к разгадке ее убийства. Первые допросы Сухово-Кобылина показали, что у него неоспоримое алиби: он был в гостях, да и в целом все его поведение свидетельствовало, что у него не было причин избавляться от Луизы таким варварским способом. Она сама собиралась уехать.
Найденные же в его доме улики – кровавые пятна и кинжалы с запиской – также не были приняты в качестве убедительных доказательств. Московская медицинская коллегия не смогла признать, что засохшая кровь принадлежала человеку. Следствие грозило зайти в тупик.
И вот 20 ноября в деле наступил перелом. Допросить слуг доверили другому приставу, Стерлигову. Как он провел допрос, какие задавал вопросы, применял ли при этом пытки, история умалчивает. Но слуги стали давать показания.
Первым заговорил Ефим Егоров. Его откровения носили такой характер, что пристав срочно попросил аудиенции у Лужина, и тот принял их обоих.
Вот, что почти дословно рассказал повар француженки Ефим Егоров, позднее все это записали в протоколе.
Луизу при жизни он знал несколько лет, она была любовницей его барина и распоряжалась в доме как барыня. Барин ее любил и слушал, а она пользовалась этим и наговаривала ему на слуг, а те терпели от него наказания. Все люди ее ненавидели, особенно прислуга. Перед смертью барыня сделалась еще злее и капризнее. Мало того, она задерживала жалованье.
А иногда вообще ничего не платила. И люди обсуждали между собой, как от нее избавиться.
7 ноября вечером, в восьмом часу, Егоров пришел к Луизе, чтобы узнать насчет завтрашнего обеда, но ее не было дома.
И он возобновил разговор с Аграфеной и Пелагеей, как бы окончить задуманное дело. Решились в ту же ночь убить ее. Об этом же сказали и Галактиону Козьмину, который служил в качестве кучера и возил барыню к мадемуазель Эрнестине. Именно Ефима вечером с запиской Луиза послала к барину, которого он не застал дома. А вернувшись, Егоров подговорил к содействию и Галактиона Козьмина.
В половине второго ночи уже 8 ноября Ефим вместе с Галактионом направился к комнате, где спала Луиза. Она лежала на кровати, а на столике в тяжелом подсвечнике-шандале, по обыкновению, горела свеча. Все было тихо. В руках Ефим сжимал подушку. Он неожиданно закрыл хозяйке рот и стал душить. Но француженка проснулась и стала вырываться. Тогда он схватил ее за горло, ударил кулаком по лицу. Галактион, взяв утюг, стал добивать, бил по лицу, в грудь. Криков не было, шума тоже особого не произошло.
Когда барыню убили, то девки Пелагея и Аграфена одели ее в платье, Галактион запряг лошадь, они вынесли тело, накрыли его и вывезли за Пресненскую заставу. И у Ваганьковского кладбища свалили. Там же Егоров на всякий случай перерезал Луизе горло ножом.
Окончив дело, вернулись домой, где девки все привели в порядок. Чтобы отвлечь от себя подозрение, в печи сожгли салоп и решили при допросе говорить, что хозяйка вечером в 10 часов вышла из дома, а куда, не сказывала.
На следующий день, 22 ноября, Егоров, подтвердив свое признание, дополнительно показал, что «по совершении им убийства взял он, Егоров, у Деманш кожаный портмоне с деньгами – 50 рублей серебром и мелочь серебром с целковый и, кроме того, золотые дамские часы и брошку. Деньги все им прогуляны, кроме что 3 рубля серебром он дал Галактиону; портмоне, часы и брошку он, Егоров, кинул за Пресненской заставой в поле».
В тот же день были допрошены все соучастники преступления. И они показали примерно то же, что говорил Егоров. Пелагея Алексеева добавила, что Ефим и Галактион, вернувшись, взяли две бутылки вина, выпили и пошли в трактир, в котором сидели до 6 утра. Признание Егорова и слуг в убийстве подтверждалось характером насильственных повреждений на трупе: пробовали удушить подушкой – не удалось, давили руками, и затем в дело пошел утюг – главное их орудие. Когда тело вывезли и появилось сомнение в том, а не жива ли жертва, то тогда и перерезали горло. Крови натекло мало, в основном на платье.
При этом ни один из слуг не показал против Сухово-Кобылина. Действовали сами, хотели избавиться от злой хозяйки.
И все. Их признание практически снимало все подозрения с Сухово-Кобылина. Его требовалось освободить, а это означало признание полицией собственной несостоятельности. Но этого как раз и не хотелось мздоимствующим чиновникам. Признание слуг напрочь отвергало версию Лужина о том, что Сухово-Кобылин подговорил наемных людей убить надоевшую ему Луизу. Теряла свою основу и другая вспомогательная версия, что он в сговоре с Нарышкиной убил француженку.
Новым поворотом дела оказался недоволен и Закревский. От наказания ускользал его насмешник и противник.
Опровержение
Тем не менее первый департамент московского надворного суда сделал следующее заключение:
«Ефима Егорова, Галактиона Козьмина и Аграфену Иванову наказать публично плетьми через палачей: Егорова как зачинщика – 90 ударами, а Козьмина и Иванову – по 80 ударов; и по наложении Егорову и Козьмину клейм сослать в каторжную работу в рудник: Егорова – на 20 лет, а Козьмина – на 15…»