Чтение онлайн

— Сегодня же, вернувшись домой, вы объявите своему гостю о его немедленном возвращении в Британию, — заявил Николай.

— Я этого не сделаю, — невозмутимо ответил Андрей Петрович.

— Что?! — воскликнул император.

Он не привык, чтобы ему перечили — тем более столь безапелляционно. Николай в гневе смотрел в выцветшие глаза старого князя и ощущал одновременно негодование и смятение. Он государь, самодержец. Он вершит судьбы народов, он ежедневно принимает решения, которые влияют на судьбу огромной страны. Но он не в силах заставить своего приближенного исполнить царскую волю. Как же это возможно? Николай нахмурил брови, он был крайне недоволен ответом. И главное, он не мог понять, как смел Суздальский отказаться. Но, заглянув в эти пустые, ничего не выражающие, волчьи глаза, император вдруг понял: Андрей Петрович его не боится. Он богатый и знатный вельможа. Он уже не состоит на службе. Он не стремится быть при дворе. Мнение света для него пустой звук. И он стар — слишком стар, чтобы чего-то бояться.

— Вы хотите ослушаться моего решения? — грозно спросил Николай.

— А что мне предлагается? Отказать от дома мальчику, которого ненавидит весь Петербург, мальчику, которому я обещал свою защиту и поддержку. Я скорее отправлюсь в Сибирь, чем сделаю это, — уверенно сказал Андрей Петрович.

— Вы считаете себя неуязвимым, Андрей Петрович, — медленно и четко произнес император, — но не забывайте, что и у вас есть слабое место. Ваш сын, помнится, недавно стал надворным советником — самое время, чтобы отправить его куда-нибудь. Например, в Турцию.

— Если на то воля государя, то почему бы и не отправить? — согласился Суздальский, махнув при этом рукой в знак полного своего безразличия.

— Ваше величество! — вмешался Шаховской. — Но ведь Турция сейчас не самое безопасное место для… [76]

— Я тоже так думаю, — кивнул Николай, — разумеется, если Петр Андреевич откажется от оказанной ему чести…

— Мой сын примет любое назначение, — перебил Суздальский.

— А этот мальчишка, маркиз Редсворд, уедет из России в скором времени, — закончил император. — А что до вас, Андрей Петрович, мне как раз нужно отправить в Индию посла. Это должен быть человек опытный, очень уверенный и очень сильный. У меня нет лучшей кандидатуры на этот пост, чем вы.

— Но местный климат, ваше величество… — снова вмешался Шаховской.

— Иван Леонтьевич, вы свободны, — властно произнес государь.

Он подождал, пока Шаховской скроется за дверью, затем сел в кресло против Суздальского и сказал:

— Вы столько лет служили России. Еще при моей бабушке, еще при моем отце. Вы были одним из самых могущественных политиков Европы. Но ваше время кончилось, Андрей Петрович, вы отжили свой век.

— Век еще не отжил, — возразил старый князь и улыбнулся.

Николаю стало не по себе от этой уверенной и дерзкой иронии, которая проскальзывала в тоне Суздальского, его оскале и глазах. Он был император, но при этом почти вдвое моложе старого князя.

Андрей Петрович смотрел на него не как на всемогущего государя, но как на человека, одного из тех, кто на его памяти садился на трон. Андрей Петрович жил и стал известным еще до рождения Николая. Он видел, как одна эпоха сменяет другую. Он неоднократно наблюдал, как скипетр и держава кочуют из рук в руки, как происходит становление царя. И он знал, что даже самые суровые государи рано или поздно умирают, умирают точно так же, как и все остальные. И в смерти их нет ничего особенного, жизнь не останавливается и мир не рушится — все идет своим чередом. Le roi est mort, vive le roi! [77]

С волнением Николай подумал, что, может статься, Андрей Петрович переживет и его. От этой мысли он почувствовал, как легкий холодок пробежал по спине.

— Вы были великим политиком, — хрипло произнес Николай. — Вы, словно огромный факел, освещали Россию последние пятьдесят лет. Но теперь вы будете медленно угасать, пока…

— Пока индийский климат не убьет меня? — усмехнулся Андрей Петрович.

— Вы дерзите! — Внезапно император пришел в ярость. — Вы могли ссориться с Шаховским, но я ваш император! Скорее Зимний дворец сгорит в огне, нежели я позволю вам вести себя подобным образом.

— Мне слишком много лет, чтобы кто-то позволял мне вести себя каким-либо образом, — оскалился старый князь. — Я не боюсь монаршего гнева.

Он встал и направился к выходу.

— Андрей Петрович, — бросил ему вслед Николай. Тот обернулся. — Вы свободны.

Суздальский кивнул и вышел за дверь, оставив императора в одиночестве.

«Что же мне с ним делать? — думал Николай. — Отправить в Сибирь? За государственную измену, за заговор, за содействие британской короне? Суздальского многие не любят. Другие очень уважают. Но едва ли кто-то поверит в его причастность к государственной измене. А ссылать человека из-за того, что он мне не по нраву… так нельзя.

Отправить его в Индию? Если он, отойдя от государственных дел, имеет такое влияние, что будет, если он вернется? Не решится ли он и вправду восстать против меня? Нет, он не станет. Да и велико ли будет его влияние, когда он будет безвылазно сидеть в Индии? Но тогда что же?

Его слабое место — его сын. Как бы он ни держался, что бы он ни говорил, он дорожит единственным своим ребенком, своим наследником. Страх за судьбу своего сына заставит Андрея Петровича смирить неуемную гордость».

Андрей Петрович допоздна сидел в библиотеке.

Что он сделал сегодня?

Вызвал гнев императора. Суздальский мрачно улыбнулся. Не всякому доводилось подняться до высот, которых достиг Андрей Петрович, но дерзить императору — этим мог похвастаться разве что князь Юсупов.

Однако дерзил ли он? И что означает само понятие дерзости? Не то ли, что человек говорит как с равным с тем, кто стоит выше? Суздальский прекрасно понимал, что император стоит выше, но Николай… Князь помнил его ребенком, помнил юношей, помнил, как он стал мужчиной, помнил, как взошел на престол. Тогда Андрей Петрович помогал ему, давал советы. Тогда ему уже было шестьдесят восемь лет. Он не мог теперь принять Николая за вершителя собственной судьбы. Какого черта?

Андрей Петрович подумал о своем сыне. Тот везде и всюду попирал понятия иерархии, не признавал главенства мнений, за что его неоднократно корил старый князь. Теперь же он, Андрей Петрович, поступает так же. Быть может, Петр Андреевич прав?

Пожалуй что так. Какое право имеет человек свысока смотреть на других лишь на том основании, что эти другие занимают менее значимые посты?

Все это глупости.

Но что же тогда не глупость? Как, на каком основании проводить грани между людьми? И нужны ли они вообще, эти грани?

«Э, нет, так недолго дойти до противной человеку мысли о всеобщем равенстве перед Богом, — усмехнулся Андрей Петрович. — Хотя отчего эта мысль человеку противна? Ведь все равны перед Богом. Господь не делает разницы между барином и крестьянином. Это мы, люди, придумали иерархию, построили на ней свое общество и сами в нее поверили. Петр Андреевич прав: этот его друг, губернский секретарь Герман, может статься, куда благороднее Миши Ланевского, Саши Демидова и меня самого. Но все же глупо вводить его в их общество: они его не примут, да и нужны ли они ему?