Чтение онлайн

А крестьяне? Я уже не помню, сколько у меня душ, не помню, сколько в какой деревне. Если все равны перед Богом, то почему мои крепостные принадлежат мне, словно бездушные вещи? Вот уж что против Бога, вот что неправославно.

Но что я могу сделать для них? Дать им всем вольную, отпустить на свободу?

Нужна ли им эта свобода? Хотят ли они ее? Готовы ли к ней?

А ежели из десяти тысяч найдется десять человек, которым эта свобода как воздух необходима? А остальные? Десять человек обретут заветную волю, а десять тысяч почувствуют себя выброшенными и ненужными».

Андрей Петрович сел за стол, достал бумагу, чернильницу, очинил перо и принялся писать управляющим своих поместий. Пускай каждый, кто мечтает о свободе, подаст челобитную.

Однако старый князь ясно понимал, что это вздор. Нужны реформы, нужны преобразования. Тому неделю назад, порешив так, Суздальский уже ехал бы в Зимний дворец. Теперь это сделалось для него невозможно.

В дверь постучали.

Вошел Петр Андреевич.

— Отец, вы были в Зимнем?

— Был, Петр Андреевич, садись-ка. Потолкуем.

Молодой князь сел. Он принес с собой набитую трубку и теперь принялся ее раскуривать. Андрей Петрович не одобрял тяги сына к табачному дыму и потому нахмурился, но ничего не сказал. Петр Андреевич знал отношение отца к курению, но считал своим долгом курить там, где ему вздумается: таким образом он выказывал старому князю свою непокорность. Так и теперь в том, как неспешно он зажигал спичку, как потягивал ртом длинный мундштук, как задумчиво наблюдал за алым огоньком, зарождавшимся в трубке, — во всем этом был скрытый вызов. Андрей Петрович это прекрасно понял и улыбнулся.

— Мы попали в немилость, Петр Андреевич.

— Вот как? — Молодой князь с беззаботным видом выпустил изо рта густое кольцо. Внутри у него все сжалось. Он почувствовал страх перед гневом царя.

— Государь потребовал, чтобы я отказал Ричарду в приюте, — пояснил Андрей Петрович. — Разумеется, я отказался.

— Но вы же сами в последнее время недовольны присутствием маркиза.

— Это правда, — кивнул старый князь, — но я никогда не выставлю из дома человека, которому я обещал защиту и который никак не злоупотребил моим гостеприимством.

— Это было бы низко и малодушно, — согласился Петр Андреевич.

— Однако теперь мое великодушие может дорого стоить нам, Петр Андреевич. Государь был недоволен моим отказом. Мы с ним слегка повздорили.

Теперь улыбнулся молодой князь. Он живо представил себе эту картину: отец своими безжизненными волчьими глазами смотрит на царя и говорит ему «ты».

— Я уже старый человек, и мой путь подходит к концу, — внезапно сказал Андрей Петрович. — Государь ничего не может сделать со мной. Однако ты — молод, амбициознен, горяч. Николай хочет услать тебя в Турцию. Он пригласит тебя лично. Если надерзишь ему, то навсегда утратишь его расположение. Он будет несдержан и резок в словах. Будешь перечить — он отправит тебя в Стамбул.

Петр Андреевич усмехнулся. В Турции распространялось британское влияние. Лондон, который испокон веков конфликтовал с Петербургом, стремился довести до конфронтации Турции с Россией. Турки все больше смотрят на русских враждебно. В министерстве Петр Андреевич нередко слышал о российских подданных, убитых на улицах Стамбула. Но что ж теперь, из-за этого не дерзить императору? Петр Андреевич спросил:

— Он будет говорить со мной о вас?

— Да.

— Будет проклинать вашу непреклонность и требовать от меня покорности и повиновения?

— Да, — кивнул старый князь. — Я уже отжил свой век. Мне терять нечего. Когда ты будешь в моих летах, ты позволишь себе то же, что я. Однако теперь, когда тебе двадцать пять лет, ты всего только надворный советник. Ты служишь стране и своему императору. Ты должен подчиняться его приказам.

— А если эти приказы расходятся с моими представлениями о чести, достоинстве, долге? Если он потребует, чтобы я отвернулся от вас? — выпалил Петр Андреевич.

— Ты должен думать о будущем. Жить настоящим моментом недальновидно.

— А вы?

— Я слишком стар: мое будущее — это кладбище.

Впервые за всю свою жизнь Петр Андреевич слышал, чтобы отец говорил о собственной смерти. Слышать это было ему дико и непривычно.

— Ты должен жить и продолжать наш род.

— А если я откажусь следовать прихоти императора? — спросил Петр Андреевич.

— Тогда ты во всей мере ощутишь его гнев.

— И окажусь в немилости, как и вы, — заключил молодой князь. — Но я скорее соглашусь умереть, чем предам вас, отец. Отец в ответе за деяния сына. Стало быть, и сын в ответе за деяния отца. Я не покорюсь императору.

— Я горд, что воспитал тебя правильно. — Глаза старого князя выразили одобрение.

Князь Шаховской получил секретную депешу.

В ней сообщалось:

«Ваше Высокопревосходительство.

Приказание Ваше о беглом священнике-насильнике исполнено в полной мере. Чрезвычайною мерой наказания, на которой Вы настаивали и которую оставили на мое усмотрение, было назначено ослепление и захоронение заживо.

Рад служить Вашему Высокопревосходительству,

полковник Встовский».

Шаховской задумался.

Он выполнил свое слово.

Однако не слишком ли это круто? «Ослеплен и заживо похоронен». Это варварство. Это неправославно.

И зачем только этот Встовский упомянул об этих жестокостях. Достаточно было сообщить только, что приказ исполнен.

Иван Леонтьевич глубоко вздохнул. Как это можно — человека ослепить, похоронить живого? Что за опричнина?

Но ведь он сам настаивал на особой суровости. И все же то, что случилось, — не по-людски, не по-христиански.

А по-христиански ли изнасиловать невинную девушку? Отец Кирилл был ее духовником. Она ему доверяла.

А он — мерзавец! Совершил преступление против Бога и, больше того, сделал это в священном храме. Безусловно, он заслуживал самого строгого наказания.

«Однако кто я, — думал Шаховской, — чтоб быть ему судьей? Я человек, такой же, как и он. Да, я дворянин, я князь, я не преступник, но все же человек. „Не судите и не судимы будете, ибо как вы судите других, так и те, другие, осудят вас“. Только один Бог все знает, одному Ему все ведомо, один Он имеет право прощать и осуждать.