Чтение онлайн

Украинская национальная интеллигенция (часть которой вполне комфортно срослась с упомянутой номенклатурой еще в советское время, а часть из оппозиции перешла в структуры власти) также имела весьма смутные представления о пути, который нужно пройти, чтобы превратить население в нацию. Впрочем, у нее были готовые рецепты, созданные в эпоху «побуждения наций» второй половины XIX — начала XX ст. Поэтому часть этой интеллигенции выбрала привычную просветительскую деятельность образца XIX ст., погрузившись в мир приятных иллюзий и культурнического мессианства, часть удовлетворилась второразрядными постами в государственной системе, часть вновь ушла в оппозицию власти, периодически раздражая ее напоминаниями о продолжающемся упадке украинской культуры и языка.

Впрочем, не следует забывать о сотнях и тысячах представителей интеллигенции, которые каждый на своем месте изо дня в день занимались именно тем, что называется строительством нации — оно происходило больше в школьных классах, в редакциях газет и издательствах, в вузах и кабинетах ученых, чем на политических трибунах или в коридорах власти.

«Создание украинцев» начиналось как восстановление культурных прав титульной нации еще на исходе советской власти. В октябре 1989 г. под давлением национально-демократической интеллигенции был принят «Закон о языках в УССР», о котором говорили, что он «дает право иметь право» и который фактически заменил конституционную норму об украинском языке как государственном и конкретизировал ее целым рядом важных положений, усиливавших статус украинского языка. Статус русского языка остался нерушимым.

В июле 1990 г. через неделю после провозглашения Декларации о суверенитете УССР украинцы получили «право иметь право» свою национальную историю — Политбюро КПУ утвердило Республиканскую программу развития исторических исследований, одним из пунктов которой было введение отдельного школьного курса истории УССР (который уже в следующем году плавно перешел в курс истории Украины).

С обретением независимости наряду с огромным общественным возник масштабный государственный запрос на украинизированную историю, в результате чего были созданы первые школьные и вузовские учебники по истории Украины, отделявшие собственно украинскую историю от ранее общей истории СССР. Практически уже в первой половине 1990-х годов был создан стандарт написания национальной истории, воспроизведенный в школьных курсах и учебниках, представлявший историю Украины как историю этнических украинцев. Другие народы, жившие на территории современной Украины и рядом с ней, в лучшем случае служили фоном для этнонациональной истории, в худшем — представлялись как враги украинской государственности. Такое переписывание истории было характерно практически для всего постсоветского пространства и служило одним из базовых компонентов построения наций на основе идеи титульного этноса. Тогда же были заложены основы масштабной индустрии украиноведения — о характере ее создания и движущих силах говорит тот факт, что, например, в вузах кафедры истории КПСС превращались в кафедры истории Украины (или политологии). На первых курсах высших учебных заведений был введен нормативный семестровый курс истории Украины, по сути, выполнявший такую же функцию, как и в свое время курс истории КПСС, — идеологическую. В 1993 г. группа бывших преподавателей научного коммунизма выступила с инициативой введения в программу ряда предметов с обобщенным названием «научный национализм» — инициатива подверглась уничтожающей критике со стороны здравомыслящей интеллигенции и была остановлена. В том же году по указанию Л. Кравчука возник проект создания 15-томной академической истории украинского народа, который не был реализован из-за нехватки средств.

С начала 1990-х начался процесс украинизации системы образования — фактически, речь шла о приведении ее в соответствие с новой ролью титульной нации. В общем, организационные условия для проведения масштабной украинизации школы были почти оптимальными: система управления образованием представляла собой строгую вертикальную централизованную иерархию, которая позволяла жестко контролировать выполнение распоряжений центральных органов. Администрация школ и учителя, воспитанные еще в традициях советской системы образования, были приучены к неукоснительному выполнению директив, в том числе идеологических. Родители также вполне доверяли авторитету образовательной системы и психологически были готовы воспринять идею обязательного и массового внедрения государственного языка в систему обучения. Таким образом, если бы административная украинизация школ сопровождалась серьезной финансовой поддержкой государства, фундаментальной переподготовкой учителей и продуманной системой пояснительных мер, она была бы весьма эффективной. Однако именно тут появились сложности.

Экономический кризис привел к резкому уменьшению финансирования образования. Согласно украинскому законодательству, на образование должно выделяться не менее 10 % валового внутреннего продукта. На практике эта цифра колебалась в пределах 3,8–5 %, при том, что сам ВВП постоянно уменьшался, соответственно, уменьшилась доля затрат на образование в нем. Разумеется, это не могло не сказаться на политике украинизации образования: она происходила на фоне постоянной нехватки средств, падения жизненного уровня учителей, развала материально-технической базы школ. Отсутствие средств компенсировалось административным нажимом, приказами и инструкциями. От учителей требовали перехода на преподавание на украинском языке, однако мало заботились об их переучивании. От администрации школ требовали отчетов, но не обеспечивали ее необходимыми средствами на украинизацию. Впрочем, при этом образовательная бюрократия центра придерживалась принципа разумной постепенности в украинизации школы в регионах — там, где сопротивление населения было особенно сильным и где оно встречало поддержку местной бюрократии (Донбасс, Крым), административный нажим ослабевал и использовались непрямые методы воздействия — например открытие классов с украинским языком обучения в русских школах, расширение в школьных программах объема спектра украиноведческих дисциплин (география, история Украины, украинский язык и литература, курс «Я и Украина» в начальных классах), увеличение количества места для приема на украиноведческие специальности в вузы. Добавим, что при вступлении в вузы в 1993 г. был введен обязательный вступительный экзамен по украинскому языку (сочинение).

Согласно закону о языках 1989 г., обучение и воспитательный процесс во всей образовательной системе Украины должен был осуществляться на украинском языке. В местах компактного проживания национальных меньшинств разрешалось создание школ с преподаванием на их языках. Изучение украинского было обязательным с первого класса во всех школах страны. Впрочем, как и русского. С 1 сентября 1993 г. по распоряжению министерства образования доля учеников первых классов, обучающихся на украинском языке, должна была соответствовать доле украинцев в составе населения региона — этим закладывался фундамент полной украинизации образования этнических украинцев. Заметим, что и неукраинское население вполне лояльно относилось к обязательному изучению в школе украинского языка и даже к тому, чтобы их дети обучались в украинских школах, — в 1992 г. по результатам опроса родителей-русских 54 % были готовы отдать детей в украинские школы во Львове, 65 % — в Киеве и всего 9 % — в Симферополе (правда, здесь 54 % признали, что их детям необходимо изучать украинский язык).

Окончательный перелом в украинизации системы образования произошел при президенте Л. Кучме, который пришел к власти, используя, среди прочего, лозунг о русском языке как втором государственном, но уже скоро отказался от этой идеи в обмен на поддержку национал-демократов в борьбе с «левыми» в парламенте. Административная украинизация школ дополнилась более солидными структурными изменениями (например, выстроилась система учебного книгоиздания, обеспечивающая по заказу государства школы учебниками на украинском языке). К 2003 г. на украинском языке обучалось 73,5 % школьников и почти 90 % студентов (в начале 1990-х студентов, получавших знание на украинском, было 37 %). Таким образом, в средней школе этот показатель немного «не дотягивал» до соответствия удельному весу этнических украинцев в составе населения (77,8 %), а в высшей школе — даже превышал его. Насколько эти официальные данные отражают реальное состояние дел, сказать трудно — серьезные сомнения, в частности, вызывает показатель в 90 % студентов, якобы обучающихся на украинском языке. Независимых исследований, с помощью которых можно было бы проверить эти данные, не проводилось. Формально образование стало украиноязычным, и в этом смысле оно превратилось в мощный способ превращения украинского в язык государства и нации. Как свидетельствует каждодневный опыт, неформально на значительной территории страны (за исключением западных регионов) утвердилась ситуация функционального двуязычия: язык преподавания и общения с администрацией — украинский (или суржик), язык внеслужебного общения — русский (или суржик). В то же время усилилась региональная специфика языкового разделения образовательной сферы. К концу 1990-х годов резко снизилось количество русских школ в западных областях Украины (в Тернопольской и Ровенской их не осталось вовсе). Увеличилось количество украинских школ на востоке и юго-востоке. Однако именно здесь сохранялась ощутимая диспропорция между удельным весом этнических украинцев в составе населения и количеством школ с украинским языком преподавания. В Донецкой области украиноязычные школы в 2003 г. составляли 18,4 % от общего количества школ, удельный вес украинцев по переписи 2001 г. — 56,9 %. В Луганской области, где в составе населения украинцы составляли 58 %, обучение на украинском языке предоставляли 27 % школ. В Крыму эта диспропорция была еще большей — на 24 % местных украинцев приходилось 0,7 % украиноязычных школ [90] .

Новое государство, помимо прочего, нуждалось в создании государственной символики, пантеона национальных героев, установлении системы государственных праздников — всего того, что в свое время английский историк Эрик Гобсбаум назвал «изобретением традиции». Заметим, что и здесь ситуация была далеко не безоблачной.

Еще в годы перестройки национал-демократы добились неформального признания властью сине-желтого флага — он стал все чаще появляться на публичных мероприятиях (раньше за его вывешивание можно было попасть в тюрьму). В 1990 г. сине-желтый флаг уже стал привычным. В сентябре 1991 г. по постановлению Верховной Рады он стал использоваться в протокольных мероприятиях как государственный флаг Украины.

В январе 1992 г. Президиум Верховной Рады утвердил музыкальную редакцию государственного гимна «Ще не вмерла України…» (автор музыки М. Вербицкий). Слова гимна, относящиеся еще к XIX ст., не были утверждены по мотивам идеологическим, поскольку содержали пассажи, неприемлемые в современных условиях. Некоторые официальные поэты получили задание сочинить слова гимна, однако мероприятие провалилось, и после принятия Конституции Украины 1996 г. официальным текстом гимна стали первые два куплета и припев. Тогда же в 1996 г. был узаконен малый герб Украины — трезубец, символ киевского князя Владимира Великого.

Герб, флаг и гимн, принятые государством, не были приняты частью общества, особенно людьми старшего возраста. Постоянными оппонентами новой государственной символики были коммунисты, прекратившие эскапады против нее только после принятия новой Конституции. Она не имела какого-либо заметного моральнопсихологического значения для подавляющего большинства русскоязычного населения востока страны. То же самое можно сказать и о пантеоне национальных героев.

В 1992 г. был разработан дизайн новой украинской валюты. Украинские деньги получили название «гривна», чем узаконивалась связь нового государства с Киевской Русью, а изображения на них как раз и представили пантеон национальных героев: Владимир Великий, Ярослав Мудрый, Богдан Хмельницкий, Иван Мазепа, Иван Франко, Михайло Грушевский, Тарас Шевченко, Леся Украинка, Григорий Сковорода. Впрочем, действовать на сознание граждан эти символы начали только в 1996 г., когда была проведена денежная реформа. Набор имен, представляющих национальный пантеон, соответствовал политике этносимволизма — подобно тому, как в переписанной школьной истории были проигнорированы другие народы, являющиеся частью истории Украины, их не было и в пантеоне. Это делало проблематичным формирование культурной лояльности той части населения, особенно на востоке страны, для которой имена, внесенные в пантеон, не представляли особой символической ценности, а в некоторых случаях даже вызывали неприятие вследствие психологической инерции, связанной с советскими идеологическими мифами (например личность И. Мазепы).

В то же время государственная политика, связанная с масштабным внедрением этнонациональных символов в массовое сознание, достаточно быстро сползла в тот же этнографизм, который был характерен для советских времен. В начале 1990-х годов с экранов телевизоров не сходили фольклорные коллективы, исполнявшие народные песни и танцы, — лучшего способа вызвать массовое неприятие украинской культуры трудно было придумать. Многочисленные казацкие, кобзарские, писанкарские фестивали, поддержанные государством, поначалу вызывали общественный интерес, однако их повторяемость, похожесть и эстетическая архаичность постепенно свела к минимуму их предполагаемое позитивное воздействие на общественное сознание.