Чтение онлайн

Потребовалось прямое военное столкновение с той са­мой обожаемой Европой, которое для русского общества, и в том числе его высших кругов, приняло характер войны Отечественной. А также изменение культурных приорите­тов в самой Европе, повернувшейся лицом к собственной народной традиции.

1820-1830-е годы стали периодом, когда в России пробу­дился интерес к разысканию и изучению старины, начались археологические раскопки античных поселений, степных курганов, славянских городищ, Куликова Поля, древнерус­ских городов — от Старой Рязани до тех, что располагались в Малороссии, в том числе и Киева. Но понимание возрас­та, архитектурного стиля и культурного значения многих памятников приходило далеко не сразу. Тот же Карамзин, составляя в 1817 году «Записку о московских достопамят­ностях», коротко отозвался о Покровском соборе на рву (храме Василия Блаженного) как о «готической церкви» [95] .

К тому же нынешнее понимание «исторического» го­раздо шире, чем оно было в начале XIX столетия. Теперь ценной представляется застройка даже конца того века, не говоря уже о его первой половине или памятниках века XVIII. А для времён Пушкина и Гоголя это была отнюдь не история, а современность, повседневность, и притом — далеко не всегда эстетически безупречная, особенно когда речь шла о типичной городской застройке. От неумолимо­го бега времени и дыхания современности не была застра­хована даже Москва. Московские древности «представля­ют странное зрелище смеси с новым, — замечал по этому поводу в своей статье «Петербург и Москва» литературный критик В. Г. Белинский. — Дух нового веет и на Москву и стирает мало-помалу её древний отпечаток» [96] .

Тем более не всегда и не всем удавалось увидеть «Русь» в современном им провинциальном городе, среди «гряз­ных улиц» и рекламных «вывесок ремесленников», даже если старинные соборы и кремли и не перестраивались со­гласно более поздним вкусам, как те же киевские или чер­ниговские храмы. «Напрасно в Пскове... искал я глазами каких-нибудь следов его достопамятного по летописям прошедшего, — записал своё впечатление от посещения в 1826 году этого одного из древнейших русских городов ди­пломат Д. Н. Свербеев, — в нём решительно не на чем было остановить внимание проезжего» [97] . А вот ощущение В. Бе­линского от знакомства с другим старинным русским го­родом: «хотя Новгород и древний город, — замечает он, — но от древнего в нём остался только его кремль, весьма не­взрачного вида, с Софийским собором, примечательным своею древностию, но ни огромностию, ни изяществом» [98] .

Слова Белинского — яркий пример не только того, как могла выглядеть или восприниматься древность, но и как поменялись приоритеты и сам взгляд на мир у носите­ля светской вестернизированной культуры по сравнению с человеком культуры православной. Белинский видит в Софийском соборе лишь внешние формы: древность, размер, изящество (собственно, теми же глазами многие современники смотрели и на церкви Киева и Чернигова), тогда как люди православной культуры обращали внима­ние на внутреннюю сущность храма (этого и любого дру­гого) как дома Божьего. (Кстати, для новгородцев София всегда была не просто собором, а символом и зримым во­площением Новгорода, его хранительницей. [99] ) А ведь Бе­линский был вдумчивым и проницательным человеком, стремившимся проникнуть в суть вещей! И потому его слова ещё более показательны.

В киевских и черниговских соборах паломники искали не внешнюю древность, а внутреннюю сущность. И «Свя­тая Русь» для них заключалась именно в этом. Светское со­знание искало «Русь» ещё и во внешних формах. Да, и в ве­ликорусском городе тоже надо было приложить усилия, чтобы представить на его улицах образы великих предков.

И там так же, как и на античных руинах, можно было по­чувствовать разочарование от несоответствия чаемого и действительного. Но при всей своей обыденности вели­корусский город имел хоть малую толику того, что напо­минало Русь сильнее, чем города малороссийские. Тем бо­лее, что находились последние в особой этнографической среде.

Но если античная Керчь, несмотря на моду и стерео­типы, была для русского человека всё же чужой, то Киев, Переяславль, Чернигов были своими! Отсюда возникал во­прос, а почему северные города похожи на Русь, а южные — нет, и какая связь между «новой», казачьей, Малороссией и той древней Южной Русью, образ которой за века стал неотъемлемой частью русского сознания и мироощуще­ния? Осмысление этой дилеммы по мере «открытия» Ма­лороссии шло по нарастающей — и по научной, и по худо­жественной линии. Но пока что эти «миры» существовали параллельно, а их образы почти не пересекались.

Как бы то ни было, но первые десятилетия XIX века были временем невероятного увлечения российского об­щества Малороссией. «Здесь так занимает всех всё мало­российское», — с удивлением писал Гоголь матери вскоре по приезде в Петербург [100] . По словам дореволюционного историка литературы А. Н. Пыпина, в то время «малорус­ское чувствовалось как что-то родственное, а вместе и чу­жое, но любопытное по своей близкой оригинальности», что и поддерживало «бессознательный интерес к тому, что отличало жизнь малорусскую» [101] .

Симптоматично, например, как высказывался поэт и литературный критик П. А. Вяземский о романе своего современника, известного писателя, малоросса по про­исхождению В. Т. Нарежного «Два Ивана, или Страсть к тяжбам» (1825 г.). Роман он оценивал высоко (не скрывая имевшихся в нём художественных изъянов) и особо под­чёркивал новаторство автора. «Мне казалось, — писал Вя­земский, — что нашинравы, что вообще нашнародный быт не имеет или имеет мало оконечностей живописных, кои мог бы охватить наблюдатель для составления русскогоромана». Но, к счастью, Нарежный развеял эти опасения [102] . «Подлинно народными русскими»называл романы Нарежного (часть из которых основывалась на общероссийском, а часть — на местном малороссийском материале) и дру­гой именитый журнальный критик Н. И. Надеждин (в обо­их случаях выделено мной. — А.М.) [103] . И в то же время Вяземский говорит: «.правда, автор наш наблюдатель не совершенно русский, а малороссийский» [104] . Речь шла не об этническом происхождении Василия Трофимови­ча, а о материале романа, действие которого происходит в Малороссии. Вот так, и быт наш,и нравы наши,и рома­ны народные русские,но всё же не совсем. По мере накопле­ния знаний, разработки малороссийской темы этот образ становился всё менее «чужим» и всё более «родственным» и даже «своим».

Впрочем, при всей своей ясно различимой специфике малороссийское уже тогда понималось как часть русского. Ещё со второй половины XVIII века в репертуар придвор­ных и аристократических хоровых капелл и хоров входят украинские песни. Этому во многом способствовали и вку­сы их устроителей, среди которых было немало вельмож — малороссов, и приток в эти музыкальные коллективы малорусских кадров. Включается украинский песенный материал и в сборники русских песен (там были представ­лены как песни, имевшие литературное происхождение, так и народные, бытовавшие в городской и сельской сре­де). Таковы «Собрание русских простых песен с нотами (1776-1795 гг.)» Н. Ф. Трутовского, «Полное новое собрание российских песен» (1780 г.), составленное Н. И. Новико­вым, «Собрание наилучших российских песен» Ф. Майера (1781 г.), песенники Н. А. Львова и И. Прача (1790, 1793 гг.), И. Д. Герстенберга и Ф. А. Дитмара. Присутствовали мало­российские песни в сборниках «Вечера» (1774 г.), «Живо­писец» (1795 г.). Например, в нотный журнал «Музыкаль­ные увеселения» (1774 г.) были включены танец «Дергунец», песни «Як сказала матуся», «Ой, пид вишнею» (первая пу­бликация данной песни) [105] .

Причём украинские песни помещались либо в отдель­ном разделе, как, скажем, у Львова и Прача, либо просто вперемежку с великорусскими — как у Трутовского (кста­ти, малоросса) или Герстенберга и Дитмара. Последние, например, поясняли этот принцип тем, что малороссий­ские песни бытовали в русской городской среде. Биогра­фия того же Гоголя полна свидетельств, что малорусские песни с удовольствием слушали и исполняли многие его друзья и знакомые-великороссы. Симптоматично, что ни­какие другие народные песни (скажем, татарские, польские или грузинские) в «русские» не зачислялись.

Очень точно выразил тогдашнее отношение русско­го общества к малороссам и малороссийскому состави­тель первой малороссийской грамматики великоросс А. Павловский. Создание «Грамматики малороссийско­го наречия» (1818 г.) он объяснял желанием «положить на бумагу одну слабую тень исчезающего наречия сего близкого по соседству со мною народа, сих любезных моих соотчичей, сих от единыя со мною отрасли проис­ходящих моих собратьев» [106] . Ближайшие соседи велико­россов, соотечественники, единокровные братья — вот три ипостаси этого образа, которые воспринимались либо вот так, слитно, через запятую, либо в зависимо­сти от обстоятельств, времени, личных мотивов гово­рящего и ещё целого ряда причин выступали вперёд ка­кой-то одной своей стороной.