Чтение онлайн

Малороссийская тематика активно разрабатывалась в русской художественной литературе и фольклористи­ке, обсуждалась на страницах журналов ещё до появле­ния украинских повестей Гоголя. В первые десятилетия XIX века «малоруссистика» была представлена нескольки­ми течениями: собственно малорусским, великорусским, а также польским, и каждое из них искало в этой темати­ке что-то своё. Если малорусское и великорусское направ­ления можно рассматривать как подвиды одного общего интеллектуально-эстетического течения, то польское увле­чение Украиной стояло несколько особняком. И в терри­ториальном плане, но главное, по своим побудительным мотивам и целям.

В отличие от малорусского и великорусского направле­ний, представленных в столицах, Слободской Украине и, в меньшей степени, в Малороссии, польское было локали­зовано в основном на Правобережье и Волыни, ещё не так давно бывших «Польшей», и где польский элемент почти безраздельно господствовал в сфере культуры и образова­ния. Присоединяя этот край, российские власти понимали, что возвращают древние русские земли, и даже публично подчёркивали это. Так, на медали, отчеканенной после раз­делов Речи Посполитой, были выбиты слова «Отторженная возвратих».

Однако всё это нисколько не поколебало польское доми­нирование в крае: ни социально-экономическое, ни куль­турное. Наоборот, оно только усилилось, особенно в прав­ление Александра I. В учреждениях и присутственных местах звучала польская речь, русский язык поляки изу­чать не спешили, и в душе вообще не признавали россий­скую власть «своей». И всё это происходило на фоне откро­венно полонофильской политики властей, выражавшейся в том числе и в том, что побеждённая Польша, ещё вчера сражавшаяся против России под знамёнами Наполеона, получила от российского монарха права и свободы куда большие, чем имелись в самой России. Многим русским современникам — от Карамзина на консервативно­-традиционалистском фланге общественного спектра и до декабристов на антисамодержавно-демократическом и националистическом [107] — такая ситуация казалась стран­ной и унизительной. Они были удивлены столь благодуш­ной и милостивой политикой по отношению к давнему и кровному врагу, считая, что надо заставлять поляков плясать «по дудке русской», а не самим подлаживаться под них [108] .

На деле же подлаживаться чаще приходилось как раз рус­ской стороне. И не только в землях, возвращённых по разде­лам. Начали поляки активно проникать и на Левобережье, где их до того не было уже почти полтора столетия. В част­ности, попечителем Харьковского учебного округа (в веде­нии которого находился и Харьковский университет) был назначен С. Потоцкий. Оказались поляки и в числе препо­давателей этого университета. Польское присутствие стало сильно ощущаться и в Киеве. Так, дворянские сословные организации города практически полностью оказались в их руках, росло представительство и влияние поляков в образовательных учреждениях. Это польское «культур­ное наступление» на Киев даже заставило Гоголя резко вос­кликнуть: «Он наш (то есть малорусско-русский. — А.М.), он не их» [109] . На Правобережье же поляки чувствовали себя полновластными хозяевами: в их руках находился Вилен­ский учебный округ, охватывавший восемь губерний, при­соединённых к России в 1772-1795 годах. Подчинённые ему гимназии, Кременецкий лицей и Уманское базилианское (униатское) училище являлись проводниками польского культурного и политического влияния [110] .

С конца XVIII века в польских дворянских кругах и ин­теллигенции господствовала идея-мечта о восстановлении независимой Речи Посполитой и реванша против тех, кому принадлежали её территории. По решению международ­ного Венского конгресса (1814-1815 гг.) воссозданная На­полеоном польская государственность была вновь лик­видирована. Большая часть собственно польских земель с Варшавой отошла России. Впрочем, они существовали в виде Царства Польского, имевшего свою конституцию и широкую автономию. А вот на тех польских территори­ях, что пребывали в составе Австрии и Пруссии, ничего по­добного не было. Однако своим главным врагом польские патриоты-националисты считали не Пруссию и Австрию, и не Великобританию, дирижировавшую Конгрессом, а именно Россию. Более того, восстановления Речи Посполитой они желали в границах 1772 года, рассматривая бе­лорусские и малороссийские земли как свою историческую собственность.

Для иллюстрации подобной установки, на десятилетия, если не больше, ставшей важнейшей составляющей поль­ского сознания, очень характерен один эпизод, связанный с осмыслением поляками творчества Гоголя. Давая крайне негативную оценку гоголевскому «Тарасу Бульбе», польская журналистка А. Лисицкая смогла уместить эту установку буквально в одно слово (к тому же выделенное курсивом). «Описание нашейУкраины художественным пером рус­ского (то есть Гоголя. — А. М.)вызывает в польском сердце чувства мучительной боли и возмущения», — утверждала она (попутно отказывая «русскому перу» и русскому наро­ду в способности создавать высоконравственных героев, подобных тем, что создавал польский «художественный гений») [111] .

Восстановлению Речи Посполитой и идее реванша в бе­лорусских и малорусских землях и была подчинена вся де­ятельность польского движения: как политическая (в том числе осуществлявшаяся через масонские и прочие тайные общества), так и идеологическая. К числу последней отно­силось также и создание «исторических» и расовых теорий, согласно которым Россия изображалась азиатской деспо­тией, варварской страной, а русские — народом неарийско­го и неславянского происхождения, чуждым не то что Ев­ропе, но даже не имеющим ничего общего с малоруссами и белоруссами. Автором одной из таких псевдонаучных и чисто политических теорий был выпускник уманского училища Ф. Духинский [112] .

Этим же целям во многом была посвящена и работа по­ляков на культурно-исторической ниве, в том числе каса­ющаяся украинской тематики. И далеко не все из тех, кто был ею занят, делали это без задней политической мысли. Конеч­но, были среди поляков и такие, кто, как, например, В. За­лесский или З. Я. Доленга-Ходаковский (А. Чарноцкий), искренне увлекались малороссийским фольклором, этно­графией, историей. Вацлав Залесский собрал обширный фольклорно-песенный материал, и его «Песни польские и русского люда галицкого» пользовались большой попу­лярностью, в том числе в России (работал с ними и Гоголь). Доленга-Ходаковский интересовался восточным славян­ством, записал в Галиции огромное количество народных песен и вообще считал, что народная культура лучше со­хранилась в более толерантной православной среде, неже­ли в западнославянской католической. А затем он занялся раскопками славянских городищ под Новгородом и Тверью (да так и остался в России) и своими трудами немало спо­собствовал не только пробуждению интереса к народной культуре и археологии, но и утверждению в российском об­ществе представления о Правобережье и Галиции как о рус­ской этнической и культурной территории [113] .

Но больше среди польских «украинофилов» было тех, кто обращал взоры к малороссийской истории и культу­ре в поисках ушедшего «золотого века» Речи Посполитой. Идеализируя польско-малорусские отношения как эпоху братства и сотрудничества, они намеревались использо­вать эту идеализированную картину для политических нужд дня сегодняшнего. Так, выходец из шляхетской се­мьи Т. Падура и волынский помещик В. Ржевусский реши­ли добиваться независимости Польши путём формирова­ния в малороссийском обществе пропольских ориентаций и пропаганды идей антироссийского сепаратизма. А чтобы те легче усваивались, предлагали облечь их в казачьи одеж­ды. Фактически эти люди (как и их единомышленники) приступили к созданию «казачьего мифа», стремясь при­вить памяти о казачестве и Гетманщине отчётливую антироссийскую и пропольскую направленность. И тем самым превращая эти уже давно ушедшие в небытие исторические феномены в идеологическую реальность современности.

Для этого Падура и Ржевусский собирали фольклор, а чаще самостоятельно сочиняли песни и «думы», в ко­торых прошлое Малороссии толковалось в политически нужном для польского движения духе. Ими даже была создана специальная школа лирников, выпускники кото­рой и должны были, посещая корчмы и народные гуляния, распространять среди крестьян Волыни и Правобережья эти думы и песни, тем самым исподволь формируя их мировоззрение [114] . Ещё одним видным украинофилом, писав­шим «думы» и поэмы об Украине, Запорожье и казачестве, был Ю. (Богдан) Залесский. Впрочем, воспевал он лишь те эпизоды, которые касались совместной жизни поляков и украинцев и их борьбы с татарами и турками, и стара­тельно умалчивал обо всём, что не вписывалось в эту схему «польско-украинского братства».

Впрочем, влияние подобных «дум» и их сочинителей в крестьянской среде оказалось вовсе не таким значитель­ным, как на то рассчитывали польские украинофилы. А вот в магнатских поместьях Правобережья и Волыни деятель­ность Падуры, Ржевусского и их лирников нашла широ­кий отклик. И многие поляки отдавались украинофильству с настоящим увлечением, иногда даже меняя свою идентичность на «украинскую», хотя мировоззренческая ориентация таких людей всё равно оставалась изначально пропольской.

В отличие от малорусского и великорусского, польское течение практически сразу приобрело политические чер­ты: украинофильскую окраску и антироссийскую направ­ленность в духе идей Духинского, Падуры, Ржевусского, Б. Залесского. Ведь это должно было послужить делу вос­становления Польши в границах 1772 года (не случайно, что основатели и приверженцы польского украинофильства прошли через восстание 1830-1831 годов). Это поль­ское интеллектуально-идеологическое течение оказало влияние на культурную и политическую жизнь малорос­сийского общества — в основном на появившееся чуть позже, в 1840-е годы, украинофильское (украинское) дви­жение, которое своим мировоззрением и самим возникно­вением в большой степени было обязано как раз ему. Одна­ко именно по причине такого своего характера и целей это направление в «малоруссистике» стояло особняком от двух других — великорусского и малорусского.