Чтение онлайн

Стоит отметить и ещё одно важное обстоятельство: при всём своеобразии собственного взгляда на историю и люди декабристского круга, и просто писавшие в духе героического и гражданского романтизма, незаметно ста­ли включать в отечественную историю не только сюжеты древней или великорусской её части, но и не столь давние события казачьего прошлого Малой Руси.

Но если с Северином Наливайкой и Семёном Палеем (не говоря уже о Богдане Хмельницком) всё было более- менее ясно и их деятельность вызывала сочувствие и под­держку, то, скажем, с Иваном Мазепой или его племян­ником Андреем Войнаровским дело обстояло гораздо сложнее. Однако же неприятие современных социально-­политических реалий проецировалось на прошлое, бла­годаря чему в романтическо-гражданственные одежды облекались фигуры, чьи поступки и порывы от гражданско- патриотических были весьма далеки. Вот и рылеевский Войнаровский во имя пропаганды идей свободы показан не заговорщиком, посвящённым в планы Мазепы, а от­важным гражданином, патриотом и тираноборцем, под­нявшимся против самодержавия.

размышляет герой в конце жизни, начиная уже сомневать­ся в правоте своих оценок и дел [159] .

Таков и гетман Иван Мазепа, волею случая (а вернее, благодаря европейской внешнеполитической игре и вну­тренним особенностям развития Малороссии конца XVIII — XIX века) из не самого заметного персонажа пре­вратившийся чуть ли не в одну из известнейших и тира­жируемых фигур мировой истории. Не случайно, что миф о Мазепе как одиноком романтическом герое и борце за свободу заложил в своей «Истории Карла XII» (1731 г.) не кто иной, как Вольтер (настоящее имя — М. Ф. Аруэ), тогда ещё молодой человек, а позже властитель дум и за­конодатель интеллектуальных мод. Сочинение пользова­лось невероятной популярностью: только в XVIII веке оно переиздавалось (на различных языках) 114 раз. Во многом благодаря именно Вольтеру в европейском сознании фор­мируется образ «страны казаков», которую «московиты», по его словам, «старались по мере сил обратить в рабское состояние», «тогда как Украина всегда хотела быть свобод­ной». Характерно и то, что Вольтер не пояснял, когда она хотела быть свободной и от кого. Затем романтический облик гетмана укрепился благодаря поэме Дж. Байрона «Мазепа» (1818 г.) и одноимённому стихотворению В. Гюго (1829 г.), а затем ещё целому ряду иностранных и русских произведений литературы, музыки и живописи [160] .

Нельзя в этом контексте обойти вниманием и «Исто­рию Русов». Она вобрала в себя этот миф, дополнив его собственными наработками. Мазепа преподносится в ней в самом выгодном свете как мудрый правитель и патриот, поглощённый исключительно заботой об Украине. Тогда как Пётр I и его соратник А. Д. Меньшиков изображены исчадиями ада и врагами малороссийского народа, ну а Карл XII и шведы — друзьями Украины.

И этот двойной миф оказался весьма живуч. Тот же Ры­леев не заблуждался насчёт коварства и честолюбия гетма­на, характеризуя его как «великого лицемера, скрывающе­го свои злые намерения под желанием блага родине»:

говорит Войнаровский и продолжает:

Исторически верно изображает Рылеев и отношение на­рода к старому гетману и его поступку:

Однако под влиянием «мазепинского мифа» и антисамодержавных идей (вот так внутриполитический контекст может повлиять на формирование образа той или иной территории, в данном случае исторического) поэт созда­вал вокруг него налёт таинственности и романтичности. И в ещё большей степени гражданственность и «души пре­красные порывы» присущи главному герою поэмы — само­му Войнаровскому, как «непричастному» к «непонятному» Мазепе (хоть, как уже было сказано, и начавшему раскаи­ваться в делах своей юности).

И российское общество, все его общественно-политиче­ские и художественно-эстетические круги, не могло остать­ся в стороне от осмысления проблемы. Решая, кто же такой Мазепа, герой он или нет, гражданско-патриотическими или корыстными мотивами он руководствовался, россий­ское общество не только эмоционально оценивало ту эпо­ху или дело Петра I. Оно параллельно принимало или от­вергало западный миф о Мазепе (и Украине) и идеологию казачьего (а после — украинского) самостийничества и определялось в отношении Малороссии по принципу «своё — не своё, вместе — врозь». Журнальная дискуссия, развернувшаяся, скажем, вокруг пушкинской «Полтавы», главный герой которой всё тот же Мазепа, только способ­ствовала этому поиску.

«Полтава», вышедшая в 1828-1829 годах, стала одним из самых значительных произведений русской литерату­ры того времени (да и вообще) об Украине. Как и ко вся­кому литературному произведению, к поэме нельзя подходить как к документальному историческому иссле­дованию. Центральное место в ней занимает любовный (хоть и реальный) сюжет. Да и Мазепа изображён чуть ли не главным противником Петра и участником Полтавско­го сражения, хотя на самом деле ни сам он, ни та горстка казаков, что осталась с ним (примерно в тысячу человек), в битве не участвовали: шведы им просто не доверяли, и притом не без оснований. Тут уж в дело вступали за­коны жанра: как главный герой, Мазепа просто не может «вести себя» по-другому. Не избежал Пушкин и дани тому самому мифу, изобразив ситуацию так, будто на Украине действительно имелась благоприятная среда для планов гетмана:

И «юность удалая», не желая погибать за Петра «в снегах чужбины дальной», мечтала:

Подобные мечтания (разумеется, без того, чтобы «гря­нуть» на кого-то войною) были свойственны скорее поклон­никам казачьего мифа из числа современников Пушкина, нежели реальному казачеству времён Мазепы, Кочубея, Ис­кры и Скоропадского. И хотя поэт не был знаком с «Исто­рией Русов», когда работал над поэмой (об этом свидетель­ствует Максимович, лично подаривший Пушкину список текста), это не исключает того, что ему могло быть известно о наличии в обществе такого рода настроений [164] .

Но в целом поэма была верна в историческом отноше­нии и расстановке смысловых акцентов и знаменовала от­ход от идейных клише предыдущего периода. В предисло­вии к первому изданию «Полтавы» Пушкин подчёркивал: «Некоторые писатели хотели бы сделать из него (Мазе­пы. — А. М.)героя свободы, нового Богдана Хмельницкого. История представляет его честолюбцем, закоренелым в ко­варстве и злодеяниях, клеветником Самойловича, своего благодетеля, губителем отца несчастной своей любовницы, изменником Петра перед его победою, предателем Карла после его поражения» [165] . И эта оценка впоследствии была многократно подтверждена историческими фактами. Даже описывая тот самый «ропот юности», Пушкин совершенно по-иному оценивает её желания, причём делает это не с по­зиций России и Петра, а с точки зрения самой Украины. «Друзья кровавой старины» роптали,

Да и в целом сложившийся в те годы отечественный об­раз Мазепы в корне отличался от того, что бытовал на За­паде (герой-бунтарь, борец за свободу в «стране казаков»), и у всех общественных течений был примерно схожим. Мазепа осуждался за предательство, но не столько русско­го царя, сколько своего народа, интересами которого пре­небрёг во имя личных выгод [167] . И такое отношение к нему оставалось неизменным и в последующем. Цельность пуш­кинского взгляда оказалась сильнее европейских клише Вольтера и двойственности Рылеева.