Чтение онлайн

Из чего состоит этот образ? Из бытовой стороны и яр­ких проявлений культуры. Культура — это, прежде всего, Гоголь. Не случайно, что начинает поэт своё стихотворе­ние его словами: «Знаете ли вы украинскую ночь? Нет, вы не знаете украинской ночи!» О Тарасе Бульбе (опять же, гоголевском персонаже) речь впереди, а вот остальные со­ставляющие образа Украины «по-маяковскому» культиви­ровались, прежде всего, именно украинским движением (которое стремилось говорить от лица народа и настойчи­во изображало его и себя «угнетённым»).

В первую очередь, это украинская культура, олице­творённая Тарасом Шевченко, поэзию и саму личность которого деятели этого движения ещё со второй полови­ны XIX века начали превращать в национальный символ и своё знамя. И в этом им активно помогала российская либеральная и левая общественность, продолжавшая ис­кать союзников в борьбе с самодержавием и реализовывать свой образ Украины как жертвы царизма.

Немного отступая от основной канвы и обращаясь уже непосредственно к проблемам формирования нацио­нальных идентичностей, заметим, что, выводя в качестве символов Украины Гоголя и Шевченко, Маяковский с по­разительной проницательностью уловил важную (а может, и важнейшую) черту истории и психологии этой земли. Го­голь и Шевченко — это два разных и даже противополож­ных друг другу мировоззрения, два разных национальных выбора, два разных духовных пути, совместить которые крайне трудно, практически невозможно, не идя при этом на сознательные спекуляции. Это относится и к их соб­ственной жизни, и к тому, что они своим творчеством заве­щали потомкам, какой они хотели бы видеть судьбу своей родной земли.

Эта двойственность берёт начало с польских времён, как раз и ставших её первопричиной, и в дальнейшем лишь принимает новые, созвучные времени, обличья, то практически исчезая из политической жизни, то заяв­ляя о себе в полный голос. «Малороссия» или «Украина», в общерусском единстве или отрицая его, с верой во Хри­ста или в украинскую нациюи окровавленный топор, во имя которых можно «проклясть» и самого Бога, — вот её зримое воплощение для второй половины XIX — XX и даже начала XXI века. И от того, какой национально­-мировоззренческий выбор делает малороссийское или, те­перь, украинское общество, «по Гоголю» или «по Шевчен­ко» оно предпочитает жить, напрямую зависит его судьба. А с ним и судьба России, поскольку Россия и Украина — это своего рода сообщающиеся сосуды.

Владимир Владимирович Маяковский, вероятно даже не отдавая себе в этом отчёта, сумел выразить эту клю­чевую проблему всего двумя словами, двумя её симво­лическими воплощениями — именами. На то он и поэт. Возвращаясь же непосредственно к нарисованному им об­разу, отметим, что второй его составляющей стала та са­мая этничность. Этничность, воплощённая здесь в «бор­ще» и «сале», которую не только подмечали великороссы, но и чуть ли не с конца XVIII века рекламировали сами малороссы (кстати, «благоуханным борщом» восторгался ещё Кулжинский), а затем на полную катушку стали рас­кручивать адепты украинофильско-украинского движе­ния. Великорусский взгляд плюс автообраз (хотя, может быть, правильнее было бы поменять их местами) и дали такой, пусть и упрощённый, но в чём-то верный срез кол­лективных представлений об Украине.

Получался заколдованный круг. Абсолютизация этничности — та самая зацикленность, о тормозящей силе которой предупреждал Белинский, а потом (хотя и гораздо мягче) и Гоголь, — загоняла малороссийский, или уже правильнее будет сказать, украинский мир в провинциальные рамки. Попытка выйти из них, придав этой этничности характер «высокой» культуры (что подразумевало отказ от культуры русской), приводила к сомнительным результатам. Налёт провинциальности или, в лучшем случае, фольклорности со­хранялся за украинской культурой и в глазах русских, и в гла­зах многих украинцев, которым не нравилось, что их загоня­ют в искусственное культурное гетто и не дают в полной мере приобщаться к русской культуре, объявляя её если и не чужойдля них, то уж точно не родной [266] .

Особенно это стало очевидным в советское время, когда, собственно, и появилась Украина. Такой её образ продол­жал транслироваться и украинской интеллигенцией, и вла­стями (местными и центральными). И даже приобрёл офи­циальный характер: надо было показывать «национальное лицо» Украины, которое и давало ей право существовать как национальной (и даже привилегированной) республи­ке. Не только давление выработанных ранее образов и сте­реотипов, но в ещё большей степени идеология и принци­пы национальной политики определяли взгляд на Украину как на край фольклорной экзотики с шароварами, гопаком и девичьими лентами. И творя образ «гопаковской» Украи­ны, каждый преследовал здесь свои цели.

Как и дореволюционное русское общество, власти СССР, конечно, тоже питали слабость к местному коло­риту. Но главное, они выполняли доктринальные и идео­логические установки и не давали укрепиться среди насе­ления УССР (как и среди самих русских по всему Союзу) русскому сознанию, идее национального единства укра­инцев (вчерашних малороссов) и русских (вчерашних ве­ликороссов). Русского фактора власть боялась больше всех местных национализмов вместе взятых [267] . И потому не до­пускала малейших, самых потенциальных его проявлений даже в культурной жизни страны, не говоря уже о полити­ческой.

Само признание наличия в СССР русского вопросаи тем более стремление серьёзно в нём разобраться означало бы коренной пересмотр того отношения власти к русским, на котором строилась вся советская национальная и вну­тренняя политика. Отношения к ним не как к народу,са­мостоятельной исторической и национальной личности со своими интересами и нуждами, а как к безликому, безнациональному населению,призванному нести на себе основ­ную тяжесть государственного бремени, не то что не по­лучая за это каких-то преимуществ, но и по целому ряду моментов оказываясь в заведомо неравноправном положе­нии по сравнению с другими народами СССР. А также ло­гично следующий за этим пересмотр превращённого в дог­му взгляда на русских, украинцев и белоруссов как на три хоть и братских, но разныхнарода с разныминациональ­ными культурами, языками и, соответственно, историче­скими путями. А пересматривать такое отношение, а с ним и всю свою политику вообще, власти вовсе не собирались.

Местная украинская номенклатура, эксплуатируя этничность, тем самым поддерживала свою этнократическую власть. А третья заинтересованная сторона — украинская гуманитарная интеллигенция — таким способом воплоща­ла в жизнь идейные принципы украинского национального проекта, разработчицей и носительницей которого она яв­лялась, и отгораживала «свою» нацию от русской культуры и сознания (одновременно поддерживая и собственный со­циальный статус как культурной элиты республики). И эти задачи после 1991 года плавно перетекли в современность, продолжая сохранять актуальность для интеллигенции и властей уже постсоветской Украины.

Вот такие непростые проблемы поднял на поверхность короткий комментарий А. Герцена по поводу гоголевских «Вечеров»...

...Пора «открытия» Малороссии русским образован­ным обществом давно осталась в прошлом. Малороссию «узнали», подивились её красоте, выяснили, что она — одно из локальных, красочных и неповторимых проявле­ний русской культуры и натуры. В огромной степени этому способствовали сами малороссы, большинство из которых понимало малороссийский мир, при всей его самобытно­сти, как часть Русского мира. И первый среди них — сам Николай Васильевич Гоголь. Но почему же в памяти остал­ся именно он и его прочтение образа Украины, а не сочи­нения, порой не менее живые и ладные, других писателей? Думается, что дело здесь не столько в самих украинских произведениях Гоголя, сколько в дальнейшем пути писа­теля, в его творческом взрослении, в переходе к новым — и другим темам и вопросам, что и позволило ему занять то место в русской литературе, которое он занимает.

Оглядываясь на свой путь, Гоголь писал, что не любил своих ранних произведений, не уточняя, за что именно: за тематику ли, незрелость образов, «гуляющую» по ним чертовщину, свою неопытность как писателя. Некоторые свои работы он пересматривал вновь и вновь, дорабатывая и пытаясь им придать не литературное даже, а нравствен­ное совершенство, выразить с их помощью то, что так хотел и, как ему казалось, всё ещё не мог донести до людей. Это «Портрет», «Ревизор» со специально дописанной к нему «Развязкой» и дело всей жизни — «Мёртвые души», а из ма­лороссийских — лишь «Тарас Бульба» (если не брать в рас­чёт сокращения некоторых мест в «Вие»). К другим украин­ским работам Гоголь уже не возвращался, полагая, что эта тема давно им исчерпана — и прежде всего для себя.