Чтение онлайн

Конечно, не только «социальность» и европеизиро­ванный взгляд «со стороны» были тому виной. Имелись и другие причины такого «самоедства». Русская культура вообще и литература в частности — глубоко христианские по своей идее и миропониманию. Для этой культуры ха­рактерно горение, напряжённый поиск истины, устремлён­ность к идеалу. А отсюда — предельная строгость к себе, неудовлетворённость несовершенством мира и себя в пер­вую очередь, стремление преодолеть греховность — свою и мира. Отсюда, от этого нравственного максимализма, проистекали даже такие, казалось бы, обратные по знаку яв­ления, как русский нигилизм и русский революционаризм. Церковная культура направляла эти порывы по тому пути, который и был заложен христианской верой: по пути ду­ховного очищения и самосовершенствования человека, его приобщения к Богу и Истине, и только через них — к пре­ображению мира. Отцерковлённая же культура и светская литература, сохранив христианский импульс и установки, утратили изначальное целеполагание и все силы направи­ли на исправление социальных несправедливостей, минуя главный их источник — душу человека. Поэтому и русская литература с её устремлённостью к правде обращала вни­мание прежде всего на то, что «всё не так», на то, что не со­ответствует высоким идеалам.

Чуть позже, в своих «Выбранных местах из переписки с друзьями» Гоголь, по тем же нравственным причинам сам склонный подмечать всё дурное — и в себе в первую оче­редь, попытался сказать российскому обществу, что этот «социальный» взгляд слишком односторонний, что им нельзя увидеть и познать Россию. Но уже глубоко пустил тот свои корни, и призыв Гоголя не был услышан.

Однако помимо этого «полуобъективного» взгляда, ко­торым смотрела значительная часть общества на Россию, имеется во всём этом и другой момент. Это был ещё и взгляд «взрослого» народа на себя, взгляд серьёзный и строгий. Тогда как Украина (именно как край этнографической эк­зотики) русским обществом «взрослой» не считалась. У де­тей нет взрослых проблем. А потому к Украине можно было подходить с другими мерками, потому и могла она вызвать умиление и искреннюю радость.

И это — тоже одна из составляющих восприятия рус­ским обществом Украины, формированию которой немало способствовали сами малороссы и даже Гоголь и которая сохраняется до сих пор. Это взгляд как бы немного сверху, взгляд доброжелательный, заинтересованный, даже любя­щий, но немного снисходительный, как взгляд взрослого человека на милого ребёнка, как на «племя поющее и плящущее». Здесь важно подчеркнуть, что русское общество смотрело так не на самих малороссиян.Вспомним, что они были равноправнымистроителями и даже правителями России и со-творцамирусской культуры. Это был взгляд именно на ту этничность,которая по тем или иным при­чинам выставлялась как главная черта и характеристика Малороссии и малороссов.

Разумеется, времена сентименталистско-пасторальной литературы остались далеко в прошлом, и взгляд на Мало­россию менялся, становясь всё более реалистичным и объ­ективным. Но все острые социальные вопросы современно­сти и для Великороссии, и для Малороссии были, в общем, одинаковы и потому ставились на общероссийском уровне (общественно-политическом и культурном), в том числе самими малороссами. Тем самым украинский материал от­теснялся из плоскости социальной в другую, национально­-культурную. Если же кто-то (в основном те, кто придер­живался украинофильской ориентации) хотел увязать эти вопросы вместе, он всё равно оказывался во власти этничности. Во-первых, такие люди сознательно ограничивали поле своих интересов лишь местным, украинским, мате­риалом, как бы вынимая его из всероссийского социально-политического контекста. А во-вторых, желая или даже не желая того, общественным мнением, окружающими они сами воспринимались как что-то специфично-этническое. Ведь себя они относили не к русской, а к украинской жизни и культуре.

Впоследствии именно эта абсолютизация этничности сыграет с Украиной (и именно с ней как националь­ным организмом) злую шутку, только закрепив и усилив тот самый «доброжелательно-снисходительный» взгляд. Но «виновато» в этом будет не столько русское общество и уж конечно не Гоголь и его современники, сколько по­следующие поколения самих украинцев. Притом не мало­россов,а именно украинцев— то есть адептов украинского движения и украинской идентичности.

Деятели этого направления (сначала украинофильско­го, а потом и украинского) начнут абсолютизировать «на­род» как единственного представителя украинского этно­са, создавая Украине такой простонародно-ярмарочный образ, наполненный (по Белинскому) сплошь «Одарками» и «Прокипами». Другие-то сословия, по их логике, «руси­фицировались» и «утеряли» связь с народом. То, что рус­ская культура — это их родная культура, либо не прини­малось в расчёт, либо с порога отметалось. Но главное, что, отталкиваясь от русской культуры и русско-малорусской идентичности ради создания собственных украинских,деятели украинского движения стали всячески выпячи­вать этничность, именно в ней видя не только исходный материал для национального строительства, но и отличие украинцев от русских вообще.

Результаты такого подхода, для вдумчивых наблюдате­лей ставшие вполне очевидными ещё в середине — второй половине Х1Х века, в полной мере начали сказываться уже в новую социально-политическую эпоху, совпавшую с на­ступлением века ХХ. Усилия адептов украинофильства-украинства нередко доходили до абсурда, придавая украинству как национально-культурному и политическому течению гротескный «гопаковско-шароваристый» вид, который приводил в ярость даже некоторых украинских националистов, мечтавших о создании Украины, но Укра­ины — не этнографического заповедника, а современной нации. И, отвергая этот навязчивый, пусть и довольно примитивный, но всё же мирный и безобидный образ, эти люди примутся воспевать «железную волю», «холодную ярость» и героику секиры и немецкого автомата. Однако, создав новый образ украинского национализма, в образ «Украины» они ничего нового привнести не смогут: всё уже было сделано и усвоено до них.

В 1926 году В. В. Маяковский написал стихотворение с весьма соответствовавшим духу тех послереволюцион­ных лет названием «Долг Украине». В этом стихотворении поэт спрашивал современников: «А что мы знаем о лице Украины?» — и приходил к выводу, что сограждане знают об Украине очень мало:

Знаний груз

у русского

тощ —

тем, кто рядом,

почёта мало.

Знают вот

украинский борщ,

знают вот

украинское сало.

И с культуры

поснимали пенку:

кроме

двух

прославленных Тарасов —

Бульбы

и известного Шевченка, —

ничего не выжмешь,

сколько ни старайся.

Ну а из современного могут припомнить лишь «пару ку­рьёзов — анекдотов украинской мовы» [264] .

В те годы многие, пережившие апокалипсис революции и гражданской войны, испытывали по отношению к Мало­россии (как, впрочем, и ко всей «старой» России) пример­но те же чувства, что в своё время поляки по отношению к утраченным по разделам восточным землям, — чувство «потерянного рая». В литературе это ярче всего заметно у М. А. Булгакова и И. А. Бунина. Гибнет Киев — Вечный Город, а с ним и привычный добрый мир Турбиных, ко­торый не могут спасти даже «кремовые шторы» на окнах их дома. Исчезает светлая, солнечная бунинская Малорос­сия, а на её место приходят «красная» Россия и Украина. И если Булгаков ещё надеется на воскрешение, пусть и ча­стичное, былого, то Бунин — уже нет.

Владимир Маяковский не испытывал подобных пере­живаний. Он воспевал «Украину» — и именно её. Украину новую, коммунистическую, индустриальную, и хотел об­ратить взор читателя к социалистическому строительству, меняющему то самое «лицо Украины» («Днепр заставят на турбины течь»). И чтобы новое выглядело ещё мощнее и грандиознее, в качестве фона вывел тот самый обыва­тельский «груз знаний». Если же отбросить пафос строи­тельства нового мира, а также украинизаторский раж поэта, требующего разучить украинскую «мову на знаме­нах — лексиконах алых» и грозящего: «товарищ москаль, на Украину шуток не скаль» [265] , то за всем этим действи­тельно можно различить черты некоего коллективного об­раза Украины, который складывался ещё в ХIХ веке.

Понятно, что он во многом утрирован. Как и то, что сти­хотворение прекрасно вписывается в общий контекст со­ветской национальной политики, раздающей «долги» всем «ранее угнетённым», как тогда официально объявля­лось, народам (и украинскому в том числе) за счёт «ранее угнетавшей» их России и народа русского. Партийными установками объясняется и отношение большевика Мая­ковского (член партии с 1908 г.) к национальному вопро­су и политике украинизации. Скажем, его современник, беспартийный писатель с «белогвардейским уклоном» и к тому же киевлянин, Михаил Булгаков об украиниза­ции, «мове» и «Украине» вообще придерживался другого мнения. Но перечить «генеральной линии» было невоз­можно даже на страницах литературных произведений. Булгаков мог лишь обозначить мнение тех очень многих, кто не считал «разучивание украинской мовы» приобще­нием к мировому прогрессу и не видел прямой зависимо­сти между строительством Днепрогэс и украинизацией: в очерке «Киев-город» (1923 г.) — очень осторожно, а в ро­мане «Мастер и Маргарита» (1929 г.) — и вовсе намёками. Но, несмотря на все идеологические издержки, в том об­разе Украины, что набросал Маяковский, есть и очень вер­ные наблюдения.