Чтение онлайн

В Малороссии увидели черты своей национальной сущ­ности, которую «подзабыли» или «подрастеряли» на пути к «цивилизации» (как это произошло и с «передовыми» ев­ропейцами по сравнению с кельтами, греками и итальянца­ми с их «первобытной» народностью-этничностью), или же посчитали это местным вариантом русскости вообще. «Эле­менты собственно русского характера до сих пор остаются не­уловимы», — писал в своей рецензии на «Вечера» сотрудник «Северной пчелы» В. А. Ушаков (выражая и мнение своего на­чальника Ф. Булгарина), а «малороссияне имеют свою особен­ную физиономию, или, по крайней мере, живо помнят оную», сберегая предания, наивность и «запорожский юмор». Кста­ти, этот юмор, как и «певучесть», русское общество и очень многие на самой Украине считали одной из главных черт на­ционального характера этого «поющего и плящущего» племе­ни. То есть, резюмировал журналист, сохраняют ту простоту, «от которой так далеко уклонились мы» [255] .

Кстати, увлечение великороссами «всем малороссий­ским», которое имело место в первые десятилетия Х1Х века, в немалой степени объяснялось как раз стремлением сбе­речь эти малороссийские — а значит, и русские — черты народности, мало-помалу исчезающие «под шлифовкою общего просвещения» [256] . Слово «народность» здесь употре­блено не как существительное, в значении «народ» (то есть в более позднем его истолковании), а в его первоначальном смысле, как прилагательное: как объясняющее свойство предмета (по аналогии с «цветностью», «электропровод­ностью» и т. п.). Народностькак принадлежность и ха­рактеристика народа.Уже потом, в середине и особенно во второй половине века, взгляд на народность в России по­степенно будет меняться, а просвещение станет пониматься не как что-то денационализирующее и космополитическое, противостоящее той самой народности, а как непремен­ный атрибут и условие «национализации» этнических кол­лективов, их превращения в нации (в том числе и русскую). Новые внешние и внутренние вызовы заставят по-иному осмысливать и весь русско-малороссийский контекст.

А то, что «элементы собственно русского характера» журналисты считали пока неуловимыми, вполне объяс­нимо. Это, с одной стороны, был взгляд «изнутри» этноса (трудно увидеть здание и отличить его от других, находясь внутри него). А с другой — взгляд человека из европеизи­рованного общества («очужеземленного», по словам само­го автора статьи, или «объиностранившегося» — по словам Гоголя). «Открытие» великорусской народной культуры только набирало обороты. Знакомство с малорусской на­родностью (то есть этничностью) помогало увидеть и соб­ственно великорусские черты. А также понять, что в обли­ке и культуре великороссов и малороссов было различным, а что близким, отличающим их от других народов (напри­мер, поляков) и делающим частями одного Русского мира. Основное настроение после знакомства с повестями Гоголя сводилось как раз к тому, что в малорусскости стали видеть проявления национальной русской природы.

Ещё Карамзин в своей «Истории» рассматривал Русь-Россию как триединство русских племён-народностей. В этом он следовал всей предыдущей отечественной (мо­сковской и западнорусской) интеллектуальной тради­ции. И в частности, знаменитому «Синопсису», который в 1674 году был написан ректором Киево-Могилянской коллегии, архимандритом Киево-Печерской лавры Инно­кентием Гизелем и на целое столетие стал российским учебником истории. В нём эта концепция единого русского народа была подытожена и представлена наиболее полно и последовательно [257] .

Не всё русское общество, особенно «открыв» Малорос­сию, автоматически было готово считать русским бывший «казачий народ». И. Долгорукий остро ощущал разницу между близкими ему великороссами и малороссиянами, в большинстве случаев отдавая преимущество первым. «Нет, всё мне чужое за областью той, в которой я родил­ся», — восклицает князь, относя к таким «чужим» областям Курляндию, Украйну и Вятку. «Другие избы, другой язык, другие люди», — констатирует он, покидая «область хохлов» и въезжая в Орловскую губернию [258] . У малороссов «язык, одежда, облик, лица, быт жилища, поверья — совершенно не наши!» — вторит ему в «Московском телеграфе» Николай Полевой. На этот край он глядит как на что-то чуждое: «Ма­лороссия, не сделавшись доныне Русью, никогда и не была частью древней Руси, точно так же, как Сибирь и Крым» [259] .

То, что Крым тогда не воспринимался как русская зем­ля (хотя именно там принял крещение князь Владимир), было абсолютной правдой. Долгое время Крым для Руси — смертельно опасный противник, часть враждебного «ор­дынского мира». После присоединения к России его образ меняется. Крым становится Тавридой — так на древний манер предпочитали тогда называть полуостров. Таврида воспринималась как уникальный регион, в котором соеди­няется несоединимое: татарская «Азия», античность (образ которой Россия усиленно поддерживала, например давая новым городам греческие по форме названия) и романти­ческая живописная «Италия», олицетворяемая Южным бе­регом. По мере освоения полуострова постепенно начнёт «проступать» ещё один мир, по времени расположенный между «античностью» и «Азией»: его дотатарское христи­анское прошлое. И уже потом Крым станет всероссийским курортом и русской этнической территорией. Но даже не это, а две войны, Крымская и Великая Отечественная, и две героические обороны его сердца — Севастополя сде­лают Крым русским. Омытый кровью русских воинов (всех национальностей, но русскихпотому, что стояли за Россию),покрывший себя неувядаемой славой, символ стойкости и героизма — Крым навсегда станет русской землёй,заняв в русском сознании особое, священное место [260] .

Сибирь, понятное дело, «древней Русью» никак не явля­лась. Она могла стать и становилась русской землёй, лишь будучи заселённой и освоенной русскими (кстати, сам Полевой по рождению был сибиряк). То же самое можно сказать и о Вятке, давно ставшей русской этнической тер­риторией. В случае же с Малороссией дело заключалось в том, насколько важными и непреодолимыми считались этнографические различия между великороссами и мало­россами и насколько широко понималась русскость. Самое широкое и наиболее верное её понимание, при котором различия отходили на второй план, могло быть достигнуто при сравнении этих русских «племён» с другими народами. Тот же Долгорукий сразу забывал про непохожесть хохлов и великороссов, лишь только речь заходила об их сопо­ставлении с поляками. «Киевская губерния... населена вся русскими обывателями», — говорит он, опровергая поль­ские претензии на этот край, и под «русскими обывателя­ми» имея в виду, естественно, малороссов [261] . Не случайно, что острее всего эта общность ощущалась в иноэтническом окружении. Именно в Европе Гоголь увидел Россию во всём её величии и прочувствовал, что общего у велико­россов и малороссов больше, чем различий.

Полевой понимал русскость в её узком смысле — как великорусскость. Он оставлял за Малороссией возможность стать «Русью», но для этого ей было необходимо избавить­ся от того, что не являлось, в его понимании, русским. Но если присмотреться, то даже в этом подходе, на первый взгляд отрицающем тождество малороссов и великорос­сов, заключён взгляд на Малороссию как на «свою» и, в об­щем, «русскую»: никому (и Полевому в том числе) и в голо­ву не пришло бы начинать дискуссию о том, является ли «Русью» Польша или, скажем, Лифляндия.

Пример с Полевым показывает, что полного единодушия в русском обществе по вопросу о том, насколько сильна в ма­лороссах русскость или насколько может сохраняться из­вестная доля культурно-этнической специфики разных ча­стей Руси, не было. Но тех, кто считал, что это разные миры, было явное меньшинство. В основном же на Малороссию смотрели как на часть Русского мира. Только кто-то, как Бе­линский, в этой этнической специфике (и даже не столько в ней как таковой, сколько в её постоянном педалирова­нии, зацикленности и самих малороссов, и великороссов на «этническом колорите») видел помеху на пути дальней­шего культурного и общественного развития, и в первую очередь, самого малороссийского населения. Вот почему «важный шаг вперёд со стороны таланта Гоголя» Белинский усматривал в том, что в «Мёртвых душах» тот «совершен­но отрешился от малороссийского элемента и стал русским национальным поэтом во всём пространстве этого слова» [262] . Другим же эта этническая специфика, наоборот, нравилась как увеличивающая многоцветье Русского мира. Или же эти люди считали, что со временем она сама отойдёт в прошлое и потому не стоит форсировать события.

Был и ещё один интересный аспект восприятия Мало­россии как мира, немножко «во вне», аспект, как нельзя лучше характеризующий и российское общество, и его взгляд на Украину. И неудивительно, что озвучил его такой неординарный человек, как Александр Иванович Герцен (1812-1870 гг.). Высказавшись о повестях Гоголя как о се­рии «подлинно прекрасных картин, изображающих нра­вы и природу Малороссии, — картин, полных весёлости, изящества, живости и любви», он добавил: «Подобные рас­сказы невозможны в Великороссии». «У нас народные сце­ны, — продолжает Герцен, — сразу приобретают мрачный и трагический характер, угнетающий читателя. Скорбь превращается здесь в ярость и отчаяние, смех — в горькую и полную ненависти иронию» [263] .

Иными словами, взгляд на Великороссию, на русское село, на русскую жизнь — это взгляд «социальный», ко­торый замечает или хочет замечать лишь проблемы, про­извол, взятки, крепостничество, бедность и вообще «от­сталость» и «некультурность»; это некрасовский вопрос: «кому на Руси жить хорошо?» и ответ: всем «тошнёхонько». Всё это в русской жизни, конечно, было. Но было и многое другое, чего не видел этот, распространённый среди интел­лигенции и особенно людей герценского круга, «социаль­ный», «гражданский» взгляд: не только язвы, но и жизнь во всей её полноте. Не видел он подлинный мир крестья­нина и поэзию русской деревни; помещичьи усадьбы, где тоже были «живые души»; мастерового человека, возводя­щего города и создающего удивительные по красоте вещи; священников, которые несли людям свет Божественной Истины; богомольцев и святых людей, живших в вере и яв­лявших порой настоящие чудеса духа; солдат, шедших на смерть за Царя и Отечество. И саму Россию, сумевшую в труднейших климатических и исторических услови­ях выжить, разгромить врагов и раскинуться между трёх океанов, за подлинными и мнимыми пороками её государ­ственной машины этот взгляд «не замечал».