Чтение онлайн

За века этот образ превратился в непременную часть европейского сознания. Для Запада — от Англии и США как его наиболее последовательных воплощений, и до Поль­ши, считающей себя форпостом западной цивилизации на «схизматическом азиатском востоке» — просто необхо­дим «варварский мир», на фоне которого он представал бы воплощением культуры и цивилизации, единственным но­сителем истины, получал историческую и историософскую оправданность.

Постепенно, с вестернизацией этот образ вышел за пре­делы собственно Западного мира. Вместе с прочими пере­нятыми у Запада культурными образцами и идейными сте­реотипами проник он и в Россию. За последние несколько веков этот образ стал непременным атрибутом сознания известной части её властных и культурных элит (а на ру­беже ХХ-ХХ1 веков — и более широких масс, подпавших под «искушение глобализмом»), формируя сам контекст политической и идейной жизни России. А говоря о дне сегодняшнем — и Украины, поскольку она не только яв­ляется частью Русского мира, но и воспринимается тако­вой самим западным сознанием. И если бы не утилитарное отношение к Украине как к «анти-России» (необходимой для недопущения восстановления России как самостоя­тельной мировой политической и духовной силы), то весь комплекс «недо-»полностью проецировался бы и на неё.

Но Гоголь был далёк от того, чтобы жить чужим разу­мом, и довольно критически оценивал бездумное увлече­ние всем западным: «.накупили всякой всячины у Евро­пы, а теперь не знаем, куда девать», — замечал он по этому поводу [212] . Поэтому и на мир «степной пустыни» (свой мир!) он смотрел совсем иначе. А потому и пространство это у него — настоящее и живое, «бесконечная, вольная, пре­красная степь».

Запорожье и, как указал сам Гоголь, Новороссия, будучи тогда ещё только осваиваемы, представали в виде не соци­ального (как Малороссия), а географического, площадного пространства — степи. Этот образ за Приазовьем и При­черноморьем закрепился в русской культуре надолго [213] , слившись с древним образом вольного поля-пространства, где во всю свою необъятную ширь разворачивается рус­ская натура, где тешит свою силу вольное молодечество, где бьётся русский человек за свою землю и веру с непри­ятелем, где только и вольно его душе и где широкой рекой разливается бескрайняя, как сама степь, русская песня.

Не случайно, что образ пространства-поля-степи не­разрывно связан с ещё одним олицетворением его силы и широты — его главными реками: Волгой, Доном, а также Днепром. И утверждается Днепр в русском сознании в ка­честве не только места действия древней истории или обра­за Малороссии, но и символа русского поля-пространства во многом благодаря Гоголю.

В русской литературе ХУШ-Х1Х веков Днепр упомина­ется часто и, наряду с некоторыми другими геообъектами, такими как Москва, Петербург, Волга, Чёрное море, со­ставляет географический каркас пространства России [214] . «Все наши лучшие поэты, — писал в примечаниях к сво­ему сборнику “Украинские мелодии” Н. Маркевич, — от­дали поклон Днепру: “Громобой”, “Вадим” Жуковского, “Чернец” Козлова, “Руслан и Людмила”: всё это жило над Днепром» [215] . И список поэтов можно продолжать.

Однако появлялся Днепр (и это видно хотя бы из пере­численных Маркевичем произведений) в историческом или историко-легендарном контексте, принадлежа к пер­вому, древнему пласту русского сознания, который видел в этой земле Русь, свою колыбель и «не замечал» казачьей Малороссии. На Днепре стоит златоглавый Киев, там ме­сто действия предков, там их «отеческие гробы».

«Вечный Днепр» и сам служил живым свидетелем про­шедших веков, той череды народов, которая сменялась на его берегах (печенегов, половцев, хазар, татар), познал он и пяту иноземных захватчиков. Вот как писал об этом в стихотворении «К Родине» (1829 г.) соученик Гоголя по не­жинской гимназии, киевлянин А. Н. Бородин:

Увидел Днепр и долгожданное освобождение от чуже­земного ига:

Спустя сто с небольшим лет этот сюжет и образ Днепра как свидетеля войны, как символа временно захваченной, но непокорённой Родины, почти с точностью повторит­ся в широко известной советской «Песне о Днепре» («Ой, Днипро, Днипро») Е. А. Долматовского и М. Г. Фрадкина. Ведь Днепр — это ещё и символ непокорённого духа и сво­боды:

— писал о нём в своём стихотворении «Киев» Стефан Гютен [217] .

Пожалуй, редким исключением является образ Днепра, поданный Андреем Муравьёвым (1843 г.). Днепр у него со­единяет два пласта исторического прошлого: древнерусского и казачьего. Это подлинный «орган Русской славы»: он поёт Киеву «удивительную песнь о славных днях его юности», о битвах, красных девах, иноках. Но в эту могучую песнь вдруг вплетается голос «мирного рыбака», качающегося на волнах в «утлом своём челноке». Поёт рыбак «про буйные дни Гет­манщины, как резались ляхи с ватагой казаков, и с крымцами билась Сеча, а там по степям гайдамаки ходили!».

Такой синтетический образ Днепра отражает и русский взгляд на Малороссию в целом. В главных чертах этот об­раз традиционен. Русь здесь — основа, неизменное, и пото­му неслучайно она сравнивается с «вечной» рекой; а казац­кая Украина — это новое напластование и потому менее основательное, менее прочное. Недаром её олицетворяет мирный рыбак на «утлом челноке», плывущий по этой веч­ной реке — основанию. И её история, её песнь — уже тоже в прошлом.

И столь же традиционно для русского восприятия раз­несение этих исторических периодов. «Какие две, раздви­нутые веками эпохисливаются здесь в один голос рыбаря и реки, какой хаос событий и воспоминаний», — пишет Муравьёв (выделено мной. — А.М.). Но несомненно здесь и новое. То, что эти две эпохи оказались слиты в одномго­лосе, звучащем «под однимсеребряным покровом лунной ночи, в виду... древних святилищ» Киева [218] . И здесь чув­ствуется несомненное влияние Гоголя: и в том, что образ Днепра оказался связан с казаками и недавней историей края, и в почти прямых отсылках к гоголевской поэтике днепровских пейзажей.

В описании рек Гоголем (помимо Днепра, это Псёл, Голтва, а также мельком упомянутый, но близкий ему по семейной истории Днестр, по которому быстро несётся «гордый гоголь» [219] ) древний пласт истории, а также тандем Днепр — Киев как место действия далёких предков не при­сутствует. Днепр (или тот же Псёл) для него — это реаль­ная река, но увиденная через призму личности автора и на­строения его героев. Вот почему так много в его описании поэтических приёмов: гипербол, аллегорий, делающих об­раз рек романтическим.

«Любо глянуть с середины Днепра на высокие горы, на широкие луга, на зелёные леса! Горы те — не горы: по­дошвы у них нет, внизу их, как и вверху, острая вершина, и под ними и над ними высокое небо. Те леса, что стоят на холмах, не леса: то волосы, поросшие на косматой голове лесного деда. Под нею в воде моется борода, и под бородою и над волосами высокое небо. Те луга — не луга: то зелёный пояс, перепоясавший посередине круглое небо, и в верхней половине и в нижней половине прогуливается месяц» [220] .

А вот уже не такое образное, скорее, чисто географиче­ское описание в духе путевых заметок, но оттого не менее поэтическое. «В воздухе вдруг захолодело: они почувство­вали близость Днепра. Вот он сверкает вдали и тёмною полосою отделился от горизонта. Он веял холодными вол­нами и расстилался ближе, ближе и, наконец, обхватил по­ловину всей поверхности земли. Это было то место Дне­пра, где он, дотоле спёртый порогами, брал наконец своё и шумел, как море, разлившись по воле, где брошенные в средину его острова вытесняли его ещё далее из берегов и волны его стлались широко по земле, не встречая ни уте­сов, ни возвышений» [221] . Таким открывается Днепр Тарасу Бульбе и его сыновьям, когда они прибывают в Сечь.

И опять же здесь виден сам Гоголь. «По одному тону описания, по благоговению и восторгу, с каким Гоголь любуется Днепром, можно угадать, что эта река, которой, по словам его, нет равной в мире, — не чужая ему, но течёт через его родину», — так передавал своё впечатление от го­голевских строк философ и литературный критик Х1Х века Н. Н. Страхов [222] .

Вот они, благоговение и восторг: «Чуден Днепр при ти­хой погоде, когда вольно и плавно мчит сквозь леса и горы полные воды свои. Ни зашелохнет; ни прогремит. Глядишь, и не знаешь, идёт или не идёт его величавая ширина, и чу­дится, будто весь вылит он из стекла, и будто голубая зер­кальная дорога, без меры в ширину, без конца в длину, реет и вьётся по зелёному миру. Любо тогда и жаркому солнцу оглядеться с вышины и погрузить лучи в холод стеклянных вод, и прибережным лесам ярко отсветиться в водах. Зеле­нокудрые! они толпятся вместе с полевыми цветами к водам и, наклонившись, глядят в них и не наглядятся, и не налюбу­ются светлым своим зраком, и усмехаются к нему, и привет­ствуют его, кивая ветвями. В середину же Днепра они не сме­ют глянуть: никто, кроме солнца и голубого неба, не глядит в него. Редкая птица долетит до середины Днепра! Пышный! ему нет равной реки в мире. Чуден Днепр и при тёплой лет­ней ночи, когда всё засыпает — и человек, и зверь, и птица; а Бог один величаво озирает небо и землю и величаво сотря­сает ризу. От ризы сыплются звёзды. Звёзды горят и светят над миром и все разом отдаются в Днепре. Всех их держит Днепр в тёмном лоне своём. Ни одна не убежит от него; раз­ве погаснет на небе. Чёрный лес, унизанный спящими воро­нами, и древле разломанные горы, свесясь, силятся закрыть его хотя длинною тенью своею — напрасно! Нет ничего в мире, что бы могло прикрыть Днепр. Синий, синий, ходит он плавным разливом и середь ночи, как середь дня, виден за столько вдаль, за сколько видеть может человечье око. Не­жась и прижимаясь ближе к берегам от ночного холода, даёт он по себе серебряную струю; и она вспыхивает, будто поло­са дамасской сабли; а он, синий, снова заснул. Чуден и тогда Днепр, и нет реки, равной ему в мире! Когда же пойдут гора­ми по небу синие тучи, чёрный лес шатается до корня, дубы трещат и молния, изламываясь между туч, разом осветит целый мир — страшен тогда Днепр! Водяные холмы гремят, ударяясь о горы, и с блеском и стоном отбегают назад, и пла­чут, и заливаются вдали. Дико чернеют промеж ратующи­ми волнами обгорелые пни и камни на выдавшемся берегу. И бьётся об берег, подымаясь вверх и опускаясь вниз, при­стающая лодка» [223] .