Чтение онлайн

Новым наркомом просвещения стал В. П. Затонский. После замены наркома, как докладывали И. Сталину члены ЦК КП(б)У, линия была «выправлена». Но в партии имелись люди, расценившие замену Г. Гринько и некоторые другие мероприятия «как результат политики “Москвы”», меняющей курс в национальном вопросе. Забеспокоились в основном бывшие боротьбисты, увидевшие в этом «поход против них» самих [959] .

Не могло остаться без внимания и такое эпохальное событие, как образование СССР. Несмотря на «явно выраженный общий энтузиазм» партии, не все ее члены (опять же, в основном из бывших «национал-коммунистов») встретили его радостно. Дальше разговоров дело не заходило, но руководство КП(б)У посчитало нужным поставить ЦК РКП(б) о них в известность. Лейтмотивом этих пересудов стало убеждение, что с созданием СССР был взят курс «на ликвидацию Украинской республики» [960] . Зампред СНК УССР М. В. Фрунзе, выступая на XI Екатеринославской губернской партийной конференции (март 1923 г.), подчеркнул, что идея объединения советских республик в единое федеративное государство не всеми была встречена с «полным сочувствием», и партия не стала исключением. По его мнению, создание СССР не породило «националистические уклоны», а лишь стало поводом к тому, чтобы «такие настроения обнаружили себя» [961] . Причины отсутствия «полного сочувствия» не были новыми: к ним относились не только опасения ущемления прав республик и лишения их инициативы, но и боязнь того, что создание СССР усилит имеющийся в аппарате «централистский уклон», который «может вредно отразиться на обслуживании национальных потребностей и нужд» ранее «угнетенных» народов [962] . Впрочем, подобная информация не была откровением для И. Сталина и верхушки ВКП(б). Позиция некоторых членов Украинской партийной организации по вопросу о союзном строительстве была хорошо известна.

Наряду с настроениями можно привести случаи публичных выступлений, имевших, что называется, программный характер. Одним из последних стала попытка В. Блакитного и еще нескольких делегатов (например, Вроны) провести на V конференции КП(б)У (ноябрь 1920 г.) свой вариант резолюции. В ней не только «констатировался» возврат к «колониальному управлению» Украиной, оторванность КП(б)У от крестьянства и неспособность ее вовлечь массы в коммунистическое строительство, но и содержался свой вариант преодоления такого положения. Для этого было необходимо, во-первых, отказаться от «российских особенностей психологии» (то есть великодержавных и общерусских настроений) и, во-вторых, что самое главное, устранить среду для их возникновения (как и вообще для русскости) на Украине. Наличие таких настроений в мелкобуржуазной мещанской среде как части старого мира не особенно волновало В. Блакитного и его единомышленников. Их взоры приковывал к себе рабочий класс Украины – класс гегемон, хозяин новой жизни. Если говорить кратко, его следовало украинизировать, «приблизить» национальный облик к украинскому селу и тем самым овладеть украинским процессом [963] . Другими словами, В. Блакитный предлагал перейти к активной украинизаторской политике, имеющей своей целью изменение национального облика населения. Собственно, эти цели ставили перед собой все украинские националисты, просто у В. Блакитного это прозвучало слишком откровенно, без прикрытия коммунистической фразеологией. Требования украинизации рабочих вскоре стали звучать чаще, причем из уст не последних людей в партии, а проблема национального облика рабочего класса Украины в середине 1920-х гг. стала настолько острой, что акценты в ней вынужден был расставить лично И. Сталин. Предложенная В. Блакитным резолюция была отвергнута, и он снял ее с голосования.

В последующем подобные выступления отдельных членов партии с требованиями внесения корректив в национальную политику или вообще ее полного изменения исчезают до середины десятилетия. Это объясняется не только запретом на фракционную деятельность и начавшимися кампаниями против оппозиций, но и действительной сменой большевиками курса национальной политики. Украинизация, борьба с «великорусским шовинизмом», дальнейшее строительство украинской государственности делали свое дело и устраняли почву для появления подобных настроений.

Наличие украински настроенных групп свидетельствовало о том, что большая часть партии придерживалась иных взглядов на проблему. Многие рядовые коммунисты полагали, что не следует «искусственно создавать национальный вопрос» и играть в создание украинской государственности [964] . Национальный вопрос – вопрос политический и тактический, считали они. Надо развивать экономику, дать крестьянам необходимые товары, заинтересовать их, а не подменять все национальным вопросом. Не украинские вывески и школа, а наличие на селе в достаточном количестве промтоваров должны были, по убеждению этих людей, разрешить национальные проблемы [965] . Конечно, они были, безусловно, правы, к тому же и крестьянство в основном интересовалось экономической, а не национальной политикой. Налаживание хозяйства было могучим средством укрепления единства страны, наилучшим лекарством против недовольства и сепаратизма. Вот только экономика в первое мирное десятилетие была слишком слаба для того, чтобы только своими силами обеспечить стабильность государства и решение национальных проблем.

Немало противников «искусственного создания» национального вопроса было и в высших эшелонах партии. Например, секретарь ЦК КП(б)У Д. Мануильский в разгар подготовки проекта союзного устройства (сентябрь 1922 г.) в письме И. Сталину указывал, что отсутствие государственного единства республик тормозит развитие страны и поэтому необходимо отбросить изжившую себя форму взаимоотношений путем «ликвидации самостоятельных республик и замены их широкой реальной автономией» [966] . Понятно, что письмо это было написано «под Сталина» и его план автономизации. Но также несомненно и наличие подобных настроений у значительной части членов КП(б)У. Например, Н. Скрыпник, последовательный оборонец республиканского суверенитета, выступая на IV совещании национальных работников, подчеркивал, что на Украине «имеется еще много таких товарищей, которые и сейчас (в 1923 г. – А. М.) признают ненужность и вредность существования национальных республик» [967] . Д. Мануильский объяснял свои сомнения в целесообразности существования независимых республик тем, что нэп выбил почву «из-под ног политических сепаратистов», украинская интеллигенция политически слаба и поскольку «украинский мужик “национальным” вопросом не интересуется», то они никакой серьезной оппозиции курсу на интеграцию не смогут предложить [968] . Но такие открыто ликвидаторские (с точки зрения украинской государственности) выступления звучали нечасто. Чаще признавалось, что «национальный вопрос на Украине есть» и «с этим нужно серьезно считаться нашей партии» (из выступления Д. Лебедя на VIII Киевской губернской партийной конференции в марте 1923 г.) [969] . Нейтралистские настроения ограничивались иронией или саботажем украинских республиканских центров (часто даже неосознанным) и стремлением ориентироваться на союзные организации и учреждения.

Еще прозрачнее на XI Екатеринославской губернской партийной конференции (март 1923 г.) выразился М. Фрунзе, которого никак нельзя заподозрить в симпатиях к «единой неделимой России». Отвечая на вопрос об оправданности федеративного устройства Советского Союза как союза равноправных республик, он заметил, что не будь мелкобуржуазной стихии, то и единство СССР было бы прочнее. Необходимость сохранения за республиками партийных центров (не как национальных, а как территориальных комитетов РКП(б) он объяснял тем, что приходится «считаться с необходимостью существования Украинского государства» [970] .

Вынужденность этой меры сознавали многие, но это не означало, что все они принимали украинскую государственность как синоним всеобщей украинизации. Многие деятели партии считали УССР способом организации пролетариата Украины и вовсе не были согласны с тем, что развитие пролетарской революции должно вестись в украинских национальных формах. На этой почве появлялись концепции вполне конкретного характера. Речь идет о так называемой теории борьбы двух культур. В предыдущей главе мы познакомились с «украинским» вариантом ее трактовки, озвученной Н. Хвылевым. Хвылевой не был первым, кто заговорил о борьбе украинской и русской культур. Так, в ходе критики его взглядов указывалось, что толчок к их развитию дала «российская» интерпретация этой теории [971] .

Собственно, никакой «теории» на самом деле не было, а была статья секретаря ЦК КП(б)У Д. З. Лебедя, напечатанная перед VII конференцией КП(б)У (начало апреля 1923 г.). В этой статье и в целом ряде его выступлений речь шла о проблемах развития украинского языка и культуры в условиях социалистического строительства, поскольку, как считал ее автор, «огромная часть национального вопроса… сводится к культурно-просветительской политике и линии партии в этой работе». По этой причине, полагал Д. Лебедь, партия «обязана в украинских условиях проверить, дает ли украинский язык возможность ускорить культурный процесс в украинском народе, особенно в крестьянстве… или он тормозит этот процесс, не помогая овладевать культурой, а затрудняя». И далее он делал вывод, что активная украинизация, особенно украинизация рабочего класса и партии, была бы не только не нужна, но и реакционна, поскольку «национализация, т. е. искусственное насаждение украинского языка… при нынешнем политическом, экономическом и культурном соотношении между городом и деревней» означала бы переход «на точку зрения низшей культуры деревни по сравнению с высокой культурой города» [972] .

За этот вывод ухватились критики Д. Лебедя, прежде всего те, кто стояли на украинской национальной платформе. Секретарь ЦК КП(б)У был обвинен в теоретическом обосновании великодержавного уклона, в искажении ленинской национальной политики. Уже на VII партийной конференции М. Фрунзе раскритиковал его «теорию» и сказал, что она «абсолютно неверна и чрезвычайно опасна для судьбы коммунистического движения и судеб революции». «С ней нужно во что бы то ни стало покончить» [973] – так закончил свое выступление зампред СНК УССР. Еще большие протесты сторонников украинизационной линии вызвало другое положение, а именно констатация Д. Лебедем неизбежности борьбы культур и, естественно, победы одной из них. Как позднее в случае с Н. Хвылевым, это извлеченное из контекста положение, как и вся «теория» в целом, трактовалось излишне прямолинейно.

Сам же Дмитрий Захарович хотел сказать о другом. Он исходил из типично коммунистических позиций, считая «вопрос о нации… не целью, а средством изменения быстроты социалистического строительства» [974] . Поэтому под «культурой», по его собственным словам, Д. Лебедь подразумевал не только язык и этнографическую специфику, а «культуру – экономику города и культуру – экономику села». В этом контексте и надо было рассматривать борьбу культур как борьбу экономик, столкновение способов производства: передового – промышленного, социалистического, отождествляемого с рабочим городом, и отсталого – вчерашнего, мелкотоварного и мелкобуржуазного, олицетворяемого собственнической деревней [975] .

Естественно, симпатии настоящего коммуниста должны быть на стороне города. А в силу исторических обстоятельств культура города на Украине была русской, а села – украинской, правильнее сказать, народно-этнографической. Борьба передового и отживающего – явление закономерное и всегда бывшее двигателем истории. Победить должна была культура передовая. Собственно, в условиях модернизационного перехода это волей-неволей диктовали железные законы экономического развития. Но борьба должна была вестись не на «кулаках», не в виде какой-то «русификации» ради самой русификации, а быть экономическим противостоянием старого и нового и заключаться в установлении тесного экономического союза между рабочим классом и крестьянством. Тут-то и было необходимо правильно учитывать соотношение сил промышленного города и мелкотоварной деревни и правильно строить национальную политику. В понимании Д. Лебедя таковая должна была оказывать локализующее и нейтрализующее действие на «политические вредные тенденции мелкобуржуазного засилья» [976] . Вот для этого противодействия национализму, для подчинения крестьянства влиянию рабочего класса и нужно было использовать народный язык и культуру. Но украинский язык должен был служить только средством «проведения советского, пролетарского, коммунистического влияния». Тогда же, когда язык превращался в самоцель, в «средство национализации», а украинизация проводилась «не из сознания, а из чувства», это должно было квалифицироваться как проявление украинского шовинизма и немедленно пресекаться. И вообще, считал Лебедь, следовало не поощрять «шовинистические тенденции» (а «это бывает сплошь и рядом»), а давать отпор выходцам из украинских партий и тем, кто «ударился в украинский шовинизм», когда они говорили, будто «украинская культура лучше русской» [977] .